Глава 11

Кьяра

Гробовая тишина, продлившаяся несколько секунд, затем жидкие хлопки и вот уже громовые крики, овации и восторженный топот. Счастливые, с блестящими глазами, мы стояли на сцене и держались за руки. Поклон, отступление… и новый выход на поклон.

Путь, что мы прошли за эти две недели, все наши муки, страхи и полное погружение в иное измерение был полностью оправдан этим восторгом и аплодисментами зрительного зала.

По силе чувств это было сродни сатисфакции.

Мокрые от неимоверных физических усилий, мы стояли на сцене. Я всё не могла восстановить дыхание, но никакая тяжесть и усталость и в сравнение не шли с головокружительным удовольствием от законченного танца.

Мы улыбались. Вдруг, кто-то расхохотался и этот смех подхватили остальные. Смех, немного похожий на истерику, в котором было и облегчение от того, что всё закончилось, и радость тому, насколько здорово всё прошло. И даже слезы, что сопровождали нашу подготовку.

У нас получилось!

Я чувствовала крепкие пальцы Джонатана, сжимающие мою ладонь, и эти пальцы были сейчас для меня самой важной и надежной частью Вселенной. Повернула голову и встретила его внимательный, проникающий в сою суть взгляд. Жесткое лицо Джонатана смягчилось; я увидела благодарность и что-то еще, более глубокое и важное. Нехотя он отвернулся и снова начал кланяться.

Зрители несли цветы; они продолжали хлопать, кричать «браво» и стремились к нам, на сцену, чтобы прикоснуться к той энергетике, которую мы сейчас излучали.

Меня саму затапливала всеобъемлющая радость. Я считывала эмоции окружавших меня людей, пила настроение, всматривалась в лица. Ошеломленные, счастливые, страдающие, завистливые, полные признания.

Что каждый из них увидел на сцене во время спектакля?

Жизнь. Свою жизнь. Как она есть, во всем её великолепии, многообразии и горе. Процесс, который она представляет.

Изнутри ты этого не осознаешь: будто едешь мимо на поезде, а за окном пробегают дома и горы, люди и дороги. Но именно этот процесс перехода от прежнего к новому и есть жизнь: всё во Вселенной подчинено закону движения. Телесное становится духовным, смерть сменяет рождение, ненависть превращается в любовь, а страсть — в покой. И жизнь оказывается не пунктом назначения, а путешествием между множественными точками.

Мы дали возможность зрителям выйти из поезда.

Стерли границы тел и мыслей. Показали, что жизнь — это дар, сила; и с помощью танца провели эту силу в мир физического восприятия. Поделились каждой её частью. Мы разорвали собственные души на куски и отдали их: плохое и хорошее, счастье и гнев, нежность и страхи. Кому что хочется — держите.

Мы вынули наши сердца и протянули на раскрытых ладонях.

И они приняли дар полностью.

В этом и заключалось предназначение, лучшая награда для танцора.

Я была счастлива находиться здесь и сейчас. Быть частью, быть свободной — от прошлого, настоящего и будущего, пусть всего на мгновение. Но с чистой верой, что это и есть моя жизнь, полная любви, танца и неограниченного дара, что передавался от меня зрителям и обратно.

Мы ушли, чтобы привести себя в порядок и переодеться, а потом собрались в холле театра на небольшой фуршет. Я подхватила бокал с шампанским и сделала глоток, почувствовав, как пузырьки моментально ударили мне в голову.

— Ты была великолепна!

Я тепло улыбнулась подошедшей Маргарет.

- Спасибо.

— Ты же знаешь, что здесь лучшие рекрутеры? Думаю, они вас всех сейчас закидают предложениями. Но Джонатан сразу дал понять, что тебя никуда не отпустит.

Маргарет сияла, думая, что я буду счастлива это услышать, но её слова отозвались лишь глухой болью где-то у меня внутри.

Нет, не буду об этом думать! Не сейчас!

Я почти натурально рассмеялась.

— Значит, ему придется за меня побороться.

— Кому это придется бороться? Никто не посмеет перейти мне дорогу.

Бархатный, ласковый голос Джонатана был еще лучше, чем шампанское. Я почувствовала себя воздушной пористой шоколадкой, которую так и норовят облизать.

А его манящий взгляд настойчиво звал меня куда-то. В глубину, откуда нет возврата. Я вздохнула. Поздно. Уже слишком поздно. Какой смысл был сейчас делать шаг в этом направлении?

— Твоя семья не приехала? — спросил хореограф.

— Нет, мы решили, что так будет лучше.

По лицу хореографа пробежала едва уловимая тень неудовольствия, но он лишь поджал губы и ничего не сказал. Я же не собиралась ничего объяснять.

Родителям и так вскоре предстоит увидеть мой Танец.

Джонатан хотел продолжить разговор, даже взял меня за руку, но на него налетели журналисты, затем все наши, да и мне не давали скучать — подходили однокурсники, кто-то начал импровизированный танец, поддержанный большинством. Только через пару часов холл начал пустеть и я, почувствовав себя опустошенной, вышла, наконец, на крыльцо глотнуть немного воздуха.

— Как ты?

Что там я говорила про шоколадку? Определенно, нет. Растаявшее мороженое будет более уместно. Удивительно, как у него получается всё время оказываться рядом со мной? Всегда быть таким близким и далеким, таким нужным и недоступным?

Вздрогнула — выходить в легком платье на улицу не стоило. Джонатан это заметил и тут же снял пиджак. Меня окутало тепло и знакомый, будоражащий запах. Я улыбнулась и, наконец, ответила на его вопрос:

— Счастлива. Спасибо тебе. Это были лучшие недели в моей жизни.

Он хмыкнул:

— Не думаю, что так скажут все. Кажется, твои коллеги уже разошлись — такое напряжение сложно выдержать.

— Наверное… Джонатан, я…

— Что? — он впился в меня взглядом.

В его глазах я видела такое же сомнение и ожидание, страх и предвкушение, которые чувствовала сама, но Джонатан не давил. Он давал мне время, возможность самой принять решение. Вот только я не могла этого сделать. Как не могла продолжить разговор. Что ему сказать? Что помню каждый наш поцелуй? Что хочу быть с ним, но у нас ничего не получится? Что сегодня наша последняя встреча? Шанс, конечно, есть, но один на…

… сотню миллиардов звезд….

Я оборвала свои мысли.

— Помоги, пожалуйста, поймать такси. Я устала.

Он моргнул, будто прогоняя наваждение, и чуть напрягся. Но потом снова уверенно посмотрел на меня и произнес злее, чем можно было бы ожидать.

— Завтра у нас всех выходной. Приходи в себя и… В понедельник жду тебя в школе. Надо поговорить.

Я вздохнула:

— Конечно.

Врать легко, когда понимаешь, зачем нужна ложь.

Джонатан принес мою сумку и пальто и поймал машину. Он с предельной аккуратностью, будто я была хрустальной, устроил меня на заднем сиденьи, и посмотрел долгим, тревожащим взглядом, прежде чем захлопнуть дверь.

Я откинулась на спинку и закрыла глаза.

Не совершаю ли я ошибки, вот так вот уехав, не попрощавшись и ничего не объяснив? Даже не попробовав того, что он мог бы предложить?

Но почему-то меня сковала робость. Еще неделю назад я была согласна на самые дерзкие поступки; но за это время многое изменилось. Прежде всего то, что осознала — мои чувства оказались гораздо глубже, чем думала. А заняться сексом было бы гораздо легче, чем заняться любовью.

Любовь…

На автомате зашла домой. Разделась, приняла душ. Сумка была уже собрана, лишь закинула остатки косметики. Большую часть вещей я еще раньше отвезла в приют, оставив себе только самое необходимое и пару любимых книг; остальное мне вряд ли понадобиться. Не так уж много времени я проводила в квартире и потому не обзавелась безделушками, так что и уезжала с той же сумкой, с которой появилась здесь. Квартира была оплачена до понедельника, но мне не было необходимости оставаться — все приготовления закончены. Даже Маргарет уже отправлено письмо: его доставят в понедельник, когда я буду далеко отсюда.

И вроде бы все сделала правильно, но у меня возникло ощущение, что что-то не так. Я в смущении села на диван и потерла занывшие виски. Перед кем я притворяюсь? Я знала, что не так. Чего мне не хватает, и чего я хочу.

Быть с Джонатаном. Разделить с ним мою собственную любовь к существованию. Пусть на миг. Да я влюбилась. Кому-то может показаться, что любовь лишь иллюзия, сладкий сон, но я знала — она существует. Хотя бы потому, что показывает разницу между теми, кто нам дорог и теми, кто безразличен. И это оказалось не только удовольствием, но еще и страданием. Теперь, когда тревожный, интимный характер наших отношений требовал выхода на новый уровень и не мог его найти, мне было плохо.

Я усмехнулась. Способность наслаждаться и мучиться ходят парой.

Вскочила с дивана и начала мерить шагами комнату.

Любить…Когда совсем нет времени…

Но, с другой стороны, что есть время? В моих силах сделать так, чтобы каждая последующая секунда длилась бесконечно долго.

Я знала, где Джонатан остановился, и полагала, что узнать его номер также не будет проблемой. Но всё еще колебалась. Звонок сотового прервал мои лихорадочные размышления. Номер не определился — и это могло значить только одно. Я взяла трубку:

— Да?

— Кьяра, рад слышать вас, — голос был мне знаком. — Вы не передумали? Каждый из нас сочтет за честь сопроводить вас, так что вы можете…

— Нет. Спасибо… Будем действовать, как договаривались.

— Хорошо. Когда вы будете готовы?

Я посмотрела на специальный календарь с зачеркнутыми квадратами и прикусила губу. Ну же, Кьяра, решай! Сегодня или задержаться немного? Стоит или нет? В любом случае, я должна была покинуть Нью-Йорк не позже понедельника, но…

Я зажмурилась и сипло произнесла, рухнув, как в омут с головой, в ближайшее будущее:

— Буду на месте через два дня.

Теперь не передумать бы. Сердце билось как сумасшедшее. Я надела на себя белье, сверху — пальто: быстрее поймет, что мне надо. Я выскочила на улицу: хорошо, что такси поймала мгновенно, пока не растеряла решимость. Только в пути уже подумала, что в отеле его может не оказаться, или он будет, но не один.

Черт.

Но разворачиваться было уже поздно.

Вот и нужный отель. Сделала глубокий вдох и, приняв независимый вид, шагнула в вестибюль. Наверное, придется попросить на ресепшн позвонить ему в номер и…

— Кьяра?

В голосе изумление, помноженное на возбуждение. Офигительное сочетание.

Я повернулась. Джонатан. Один. Кажется, он вышел из лобби-бара. Постаралась говорить нормальным голосом, но все равно скатилась в шепот:

— Джонатан. Я к тебе….Надо поговорить.

Ага, поговорить. Но звучало же прилично?

Он, похоже, не совсем понимал, что происходит, но взял меня за локоть и потащил к лифту. Даже не обратила внимания, что именно потащил; я и сама поступала странновато.

Мы поднимаемся в лифте, подходим к двери, заходим внутрь. Не знаю почему молчит Джонатан, я же боюсь выдать голосом панику. Как только дверь за нами закрывается, мужчина отходит от меня и глухо спрашивает, сцепив пальцы, будто опасаясь, что если он этого не сделает, то вцепится в меня:

— Что ты здесь делаешь?

Я не отвечаю. А потом зажмуриваюсь, быстро расстегиваю и стаскиваю пальто, под которым я почти обнажена.

Ошеломительная тишина. Кажется, мы оба не дышим. Не поднимая век, я пытаюсь нащупать его эмоции, но слишком нервничаю для этого. Я распахиваю глаза, и меня буквально сносит силой его чувств. Неприкрытым, отчаянным голодом.

— Кьяра… — практически, прохрипел мужчина.

Не отрывая от него взгляда, я скидываю балетки, расстегиваю лифчик и только тянусь к трусикам, как мои руки перехватывают.

Джонатан стоит передо мной и смотрит потемневшими от страсти глазами. Его трясет от возбуждения и нервозного ожидания; и эта вибрация через его пальцы передается мне, задевая потаенные струны где-то глубоко в моем теле, о существовании которых я раньше и не подозревала.

Он медленно опускает руки и отступает.

Я дрожу от предвкушения, но продолжаю стоять, понимая, что ему важно увидеть меня до конца. Взгляд Джонатана медленно, чувственно проходится по покрасневшим щекам, растрепавшимся волосам, останавливается на секунду на губах, которые я прикусила, чтобы приглушить хриплое дыхание.

Ласкает шею.

Задерживается на покрывшейся мурашками груди с затвердевшими сосками. Спускается ниже, на плоский живот и затормаживает на кружеве, прикрывающем самое интимное.

Мужчина снова делает шаг ко мне, стягивает трусики и прижимает меня к себе.

— Уверена? — шепчет он мне на ухо и, не удержавшись, прикусывает мочку.

Я судорожно выдыхаю:

— Да.

Тогда он тянет меня за собой, укладывает на кровать и быстро раздевается — я смотрю во все глаза на уже знакомое, но такое не-свое тело, на внушительное, возбужденное достоинство; впитываю каждое его движение. Он ложится рядом и чуткими, теплыми пальцами исследует всё то, что только что внимательно осматривал. Щекочет, гладит, надавливает, ласкает. К пальцами присоединяются губы и язык. Я раскрываюсь навстречу, но не могу сдвинуться, полностью растворенная в его любовании. В этом такая красота, интимность, восторг обладания, что меня захлестывает смятение, почти паника: я готова умолять его остановиться. И не останавливаться никогда. Я хочу оттолкнуть и прижать его к себе, точно также разд рассмотреть, потрогать, но понимаю, что мое время еще не пришло.

Сначала он должен поверить сам. Попробовать каждый сантиметр моего тела.

В голове все меньше связных мыслей. И я сосредотачиваюсь на ощущениях. На мучительно тянущих, горячих прикосновениях; на порочных ласках языка и губ, посасывающих мои соски, прокладывающих дорожку по моему животу туда, где давно уже горит огонь. Он возбуждает меня ртом, так нежно и трепетно, что я почти теряю сознание и только вцепляюсь в его волосы, чтобы не ускользнуть сейчас из этой реальности. Тело наливается сладкой истомой; кажется, что еще немного, и я окончательно провалюсь за грань призрачного мира.

Но я хочу сделать это вместе с ним. Разделить полет на двоих.

— Джонатан…

Он приподнимается надо мной и я вижу, как застыли его мышцы. Он пытается удержать себя от скоропалительных действий, но я не хочу, чтобы он сдерживался.

— Джонатан, — шепчу я снова, — пожалуйста…

И он сходит с ума, будто своей просьбой я уничтожила последние сдерживавшие его барьеры.

Губы накрывают мои и язык жадно врывается в рот, берет штурмом, со всей возможной страстью. Мой мужчина опускает голову, буквально вгрызается в шею и грудь, как голодный зверь, снова яростно целует, впиваясь пальцами в мои бока, бедра, хаотично гладит тело, разводит мои ноги и придавливает своей тяжестью, окончательно утверждая власть надо мной.

Поцелуй. Вспышка. Гнев. Радость. Нежность. Влечение. Меня наполняет все гаммой его эмоций, я изгибаюсь навстречу и хватаюсь за его плечи, как за последнее осязаемое место на земле.

Мужчина целует меня до боли, до звезд в глазах; его бедра прижимаются к моим; сладкая, греховная тяжесть наполняет тело, жаждущее большего, требующее полного слияния. И когда он начинает входить в меня, медленно и осторожно, я понимаю, что это именно то, что сейчас нужно. Джонатан крупный, но плевать — развожу ноги еще сильнее, упираюсь пятками на кровать и приподнимаю бедра в стремлении заполучить его полностью.

И он больше не сдерживается. Резко подается вперед захватническим длинным движением.

Мой вскрик и короткая вспышка боли.

Кажется, мужчина в шоке. Пытается отстраниться, но я обхватываю его ногами и руками с такой силой, которую он и не подозревал. Скрещиваю ноги на ягодицах и зажмуриваюсь от удовольствия и ощущения цельности, которые мне дарят такие простые движения.

И тогда он перестает сдерживаться. Со стоном выдыхает мое имя и вонзается снова и снова, все быстрее, впечатывая в смятые простыни, размазывая по постели и действительности.

Я мечусь, не зная как выразить ту бурю, что поднимается у меня внутри. Шепчу бессвязные слова. Прошу и требую чего-то. Кажется, кричу.

И в какой-то момент окончательно теряю связь с реальностью и взлетаю.

— Ты должна была мне сказать, — сердито объявил Джонатан, после того как вымыл меня в душе и снова уложил на кровать.

— Угу.

Мне было хорошо. Сладко. И хотелось продолжения, а не разговоров.

— Я был бы более осторожен…

— Ага.

— Я не думал что ты еще ни с кем… Кьяра, ты вообще меня слушаешь?!

Я села и ехидно улыбнулась:

— То есть, со мной надо было действовать нежнее?

— Кьяра, я…

Закрыла ладошкой его рот:

— Я не против нежнее. Лежи.

— Но разве тебе не больно и мы не должны…

— И молчи.

Улыбнулась и медленно начала его целовать. Мне не было необходимости восстанавливаться. От других я немало наслушалась, как это больно, но, хоть понятие девственности было и у нас, хорошая регенерация и отсутствие пиетета к этому вопросу помогли избежать неприятных ощущений. И это хорошо.

Потому что терять время я не собиралась.

Я исследовала Джонатана так же, как он меня. Долго, тщательно, с восхищением. Наслаждалась его возбуждением, стонами, своей властью. Я покусывала грудь, обводила языком его пупок, увлеченно целовала и облизывала мужское достоинство, отчего мужчина рычал и требовал прекратить эту пытку, иначе он меня отшлепает.

Я смеялась и с готовностью поворачивалась к нему спиной, разрешая отшлепать, покусать и сделать все, что еще придет ему в голову.

Мы провели вместе ночь. И день. И еще одну ночь. Каждая минута была наполнена негой и смыслом: мы заказывали в номер еду и кормили друг друга; спали, прижавшись так плотно, что сложно было дышать; принимали ванну; даже попытались посмотреть пару фильмов по телевизору — впрочем, без особого успеха. Мы включали музыку и танцевали. Я для Джонатана. Он для меня. Вместе. Мы почти не говорили, но через объятия, танец, секс и реакции выясняли, что каждому из нас нравится — а от чего мы просто сходим с ума. Узнавали друг друга на вкус. Бесстыдно пробовали самые разные положения и темпы, будто пытаясь воплотить каждую фантазию, что приходила в голову за время знакомства. Вели себя как животные, метившие своего партнера, запоминающие запахи, неспособные насытиться.

И это было абсолютно, мучительно, крышесносяще.

Как и всё то, что происходило между нами раньше.

Пару раз у меня мелькнуло сомнение, действительно ли в номере хорошая звукоизоляция, но, если честно, мне было все равно.

Я проснулась в пять утра.

Джонатан крепко спал, обхватив одной рукой подушку, а другой придавив меня к кровати. Я несколько секунд полюбовалась его щетиной — у него не было времени даже побриться — длинными ресницами, отбрасывающими тень на щеки. Губами, искусанными как у меня. И выскользнула из его объятий.

Пора.

Я знала, что Джонатан улетает сегодня вечером назад в Бостон. Наверняка, он планировал предложить поехать с ним — ну или к нему. И даже не думал, что я могу отказаться от этого.

А я бы и не отказалась. Но мне тоже пора… улетать. И я не готова объяснить ему, почему. Не нужна ему правда — это только причинит боль. А мне этого не хотелось — видеть его страдания или понимать, что мне не верят, считают сумасшедшей. Или, хуже того, верят.

Я не должна была привязывать его к себе; но стоит ли чувствовать себя виноватой за тот краткий миг счастья, что у нас был? Нет. В моей жизни всё было определено. До встречи с ним. Я знала для чего родилась, как всё началось и чем закончится. Но смерть не повод не жить. Не повод не любить.

А сейчас…

Пусть лучше думает, что я испугалась и сбежала. Да что угодно пусть думает, но только не страдает из-за меня. Лучше злится и ненавидит.

Достаточно того, что страдать буду я. И моя семья.

Я скрутила в небрежный узел волосы, надела пальто прямо на голое тело — черт его знает, где мое белье — и вышла на улицу.

Утренний холод пробрал меня насквозь, практически, сразу, но это и хорошо.

Я хотела замерзнуть. Полностью. Чтобы мои чувства замерли, как вода под воздействием холода. Застыли. Хотела, чтобы все мои чувства застыли. Без права на восстановление. Чтобы мое тело перестало гореть от воспоминаний. Чтобы слезы превратились в ледяные кристаллы на щеках.

Я села в такси и назвала адрес.

***

Джонатан.

Джонатан проснулся около семи безо всякого будильника — организм работал как часы, и понедельник наступил так же, как и всегда. Но кое-что изменилось. Мужчина улыбнулся и, не открывая глаз, втянул носом воздух.

Кьяра.

Её запах, её вкус. Повсюду. Он протянул руку, но нащупал лишь пустоту. В душе? Шума воды нет. Он открыл глаза, встал и нахмурился. Ушла?

Он подавил растущую панику. Конечно, просто поехала домой переодеться. Ведь учебный день никто не отменял. По договоренности, они с его группой должны были собраться в девять — обсудить выступление, ошибки, план работы для каждого. Собирался объявить, кто пойдет в труппу, и предложить остальным попробовать свои силы — без всякой очереди — через год. Что до Кьяры…Самолет вечером; конечно, не хочется отрывать её от учебы, но у него она научится даже большему, так что полетит с ним сегодня. В крайнем случае — завтра — расставаться надолго хореограф не собирался.

Сейчас он позавтракает, оденется, приедет в академию и там отшлепает маленькую негодяйку за то, что она ушла, не предупредив его. Джонатан почувствовал легкое возбуждение, представив, как его ладонь ложится на упругую задницу.

Как же он прожил столько лет без неё?

Мужчина ухмыльнулся. Хреново прожил. А еще сомневался ведь, надо-не надо. Какие сомнения?! Она его. Единственная. Кьяра. Новая глава его жизни.

Это было так вкусно, так здорово — планировать свою жизнь не самому по себе, а думать еще о ком то! Джонатан даже засмеялся от удовольствия. Он не будет думать, надолго ли — потому что сейчас это не важно, важна только эта девчонка, ночь, их чувства, танцы. Их будущее.

Он точно её не отпустит.

В половине девятого Джонатан уже был в Академии — стоял в холле, усиленно делая вид, что он здесь по делу, а по факту просто высматривал Кьяру. Он нервничал как школьник, и злился на себя за это. И одновременно смеялся от такой реакции. Ну да, не совсем адекватное поведение — это то, что его характеризует последнее время.

Прошло десять минут. Опаздывает? Это начинало напрягать. Блять, он ведь даже не знает номер её телефона! Они провели вместе две самые охренительные недели в его жизни, а он даже ни разу не звонил ей!

— Джонатан…

Хореограф чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Маргарет! Доброе утро.

— Может пройдем в мой кабинет, поговорим?

Директор выглядела расстроенной.

— Да, я сейчас подойду, через пять минут, хорошо?

Она немного напряженно посмотрела на него и кивнула.

Черт, где же Кьяра? Нет, ну он точно пришибет её! За все это утреннее волнение. Ладно, сначала разговор с Маргарет, потом встреча с группой, а потом будет разбираться с этой девчонкой. Она ответит за все — и за побег, и за опоздание.

Найдет её и накажет. Нежно. Долго. Совершенно неприлично.

Джонатан почувствовал, что снова возбуждается, и выругался так громко, что пробегающий мимо парень шарахнулся в сторону. Да, он идиот. Но пусть кто-то попробует сказать об этом. Хореограф покачал головой и направился к Маргарет.

— Чай, кофе?

— Нет, спасибо. Я позавтракал в отеле.

— Сегодня утром я получила любопытное письмо. Честно говоря, даже не знаю, как реагировать, но может быть, ты мне объяснишь?

— Я? Маргарет, ты о чем?

— Это от Кьяры.

Он почувствовал, как перехватывает дыхание, и его затопляет предчувстием чего-то непоправимого.

— Она написала, что просит прощения, но у семьи возникли проблемы, и она вынуждена уехать из академии на неопределенное время. Понимает, что мы отчислим её, но выбора нет. И она не планирует возвращаться. Поблагодарила за всё и предупредила, что отключила телефон и не будет отвечать на е-мэйл. Ты что-нибудь понимаешь? Вы же говорили после концерта — Кьяра об этом сообщала? Я позвонила, но номер действительно отключен…

Джонатан чувствовал, как закипает от злости его кровь. Мозги как будто вынули и снова в беспорядке засунули ему в голову. Говорили после концерта? Блять, да он трахал её двое суток не останавливаясь — и Кьяра ничего не сказала! Ни слова. Ни намека. И даже долбанного письма или записки не оставила! Теперь он понимает, что, порой, она излишне внимательно и чуть странно смотрела на него, будто хотела запомнить, но происходящее просто не укладывалось в голове. Как это возможно?! Как?! То есть, пока он спал, думал о ней, строил планы на совместное будущее, она просто, как воришка, выскользнула из отеля, из города и исчезла?!

Джонатан заскрипел зубами.

— У тебя есть её адрес? — срывающимся от бешенства голосом прошипел он.

— В Нью-Йорке? Есть… — Маргарет была в недоумении.

— А какой еще может быть?! — почти орал мужчина.

— Я знаю, что она приехала из Калифорнии, она упоминала об этом, но при регистрации указала только нью-йоркский адрес. Есть еще телефон её родителей — мы обязаны спрашивать дополнительный номер, на всякий случай, но Джонатан…

— Что?

— Он тоже не отвечает. То есть, его не существует… И, понимаешь… это ведь её личное дело, уезжать куда-то… Я не знаю что произошло, но мы не имеем права ни вызывать полицию, ни разыскивать её. Она ничего не должна Академии, этот семестр был оплачен наперед. Даже то, что я звонила по всем номерам, это против правил, но мне нравилась эта девочка… Знаешь, такое ощущение, что она точно знала, что делает. И я не собираюсь ей в этом мешать.

— Дай. Мне. Её адрес.

Мужчина чувствовал, что его начинает трясти.

— Джонатан…

— Просто дай её чертов адрес! И прикрой перед студентами — скажи, что приеду позже! В двенадцать.

Хотя ему уже было плевать на группу. Он убьет эту занозу! Найдет и просто убьет.

Спустя полчаса он стоял под дверью квартиры. Звонок. Тишина. Он снова позвонил — и никакого ответа.

— Вы что-то хотели?

— Да. Это квартира Кьяры? Я из Академии, она кое-что забыла…

Симпатичная женщина в возрасте всплеснула руками:

— Ну так она же уехала! Еще неделю назад предупредила, что будет съезжать, оплатила до понедельника. Сегодня рано, — наверное, и шести не было, — села с большой сумкой на такси, уж не знаю куда отправилась, в аэропорт или на вокзал. Она разбудила меня и долго извинялась: сказала, что планировала спокойно выехать вчера днем, но задержалась, и вот пришлось торопиться …

Задержалась. Кажется, у него сейчас будет истерика. Задержалась!

Блять!

Да что она о себе возомнила?!

Что бы там ни произошло, она могла бы рассказать и объяснить ему! Бросить учебу, хотя после концерта продюсеры готовы были разорвать её на части?

Бросить его?

— Как в каком-то гребаном фильме… — зло пробормотал он.

— Что?

— Простите, я не вам.

Джонатан резко развернулся и пошел назад в Академию.

Он впечатывал ноги в асфальт, чувствуя, как разрастается мерзостный ком у него в груди. Смятение сменялось злостью, злость — обидой и почти ненавистью, но он не собирался срываться. Только не так, только не из-за какой-то девчонки.

В конце концов, он взрослый мужчина и не будет бегать за полоумными дурочками, которые сами себе портят будущее.

Как он мог поверить, что в жизни что-то изменилось?! Что он может быть не один?

Нет. Все, как и всегда.

Только он. Только танец. И больше ничего не нужно.