Глава 8

Кьяра.

Мне нужно было охладиться и успокоиться.

Я шла по ночному городу, уныло рассматривая редкие целующиеся парочки и веселые компании. Опасные личности тоже попадались, но страшно мне не было. Во-первых, основы самообороны, несколько боевых искусств и навыки быстрого бега в меня заложили еще в детстве, в рамках общефизической подготовки.

Я усмехнулась, вспомнив этот «общефизический», в серьезных кавычках, ад.

Во-вторых, с такими как я, ничего серьезного не происходило. Никогда. Ни случайных смертей или сломанных рук-ног, ни катастроф; даже попытки самоубийства, насколько я была в курсе, срывались. Никто так и не узнал причины, хоть и пытались всеми силами. Но это оказалось бесполезно.

Потому чрезмерная опека, опыты и эксперименты начальных эпох, в итоге, сменились настороженным вниманием. Нам предоставили свободу. Действовать в любом приемлемом месте и форме. Свободу экспериментировать, пробовать, учиться, ошибаться. В конечном итоге, это оказалось более эффективным, чем запертые стерильные боксы и жесткие графики.

Со вздохом я провела рукой по кованой ограде.

Мысли вернулись к Джонатану.

Скривилась, все еще чувствуя отголоски удовольствия, и покачала головой. Ну что за мужик?! Единственный, от кого так сладко скручивало все внутри; и он оказался с какими-то там принципами. Может кому-то и понравилось бы подобное приличное поведение, но мне было не до надуманных норм. Тем более, что приличиями здесь и не пахло.

Только настороженностью, страхом попробовать большее и долбанной неуверенностью, что ему это действительно нужно.

Я скривилась. А ведь не слишком приятно, когда кто-то не достаточно уверен в тебе. И в своем отношении.

Конечно, в других обстоятельствах, наша связь могла бы развиваться постепенно — мы бы научились больше доверять, узнали друг друга получше. Но в том то и дело, что этого времени не было.

Я задумалась. А что, если время появится? Малореально, конечно, но вдруг?

Вернусь?

Я усмехнулась и осмотрелась по сторонам. Это место не хуже других. И здесь, похоже, появился человек, от которого у меня подкашиваются ноги, и сшибает дыхание. Я ведь и подумать не могла, что буду испытывать такую бурю эмоций, накрывающих волной с головой, дающих возможность забыться и оказаться в собственной реальности.

Может, это и есть влюбленность?

Мне стало грустно. Даже если я влюбилась, это ничего пока не меняет. Единственное, чего от меня ожидают, это чтобы я танцевала.

И я вряд ли могла бы разочаровать окружающих.

***

Джонатан.

«Увидимся в понедельник, Джонатан».

Голос Кьяры обещал ему настоящую муку за то, от чего он отказался.

Эти слова, сказанные чуть насмешливым тоном, преследовали остаток выходных. Они мерещились, когда он ложился спать; растворялись в крепкой чашке кофе; едва уловимым запахом пронеслись мимо, когда он выбирался на пробежку. На третью, мать его, пробежку за сутки!

Потому что стало намного хуже, чем раньше. Теперь он знал, каковы на вкус её губы. Знал, как она пахнет, когда возбуждается до предела. Знал, какими остриями встают соски и как наливается грудь, когда он её трогает.

Пробежки не помогали. Ледяной душ тоже. Не помогло и то, что он, как прыщавый подросток, дважды вынужден был самостоятельно сбросить напряжение. При этом он даже подумать не мог о том, чтобы заменить Кьяру кем-то другим и просто получить физическое удовольствие.

Ему нужна была именно она.

Джонатан стиснул зубы и ускорился. Он идиот. Полный придурок, отказавшийся от предложенного из-за не до конца самому понятных идей. И предложили в первый и последний раз. Пусть он поступил правильно, но совершенно по-идиотски! И теперь не мог решить, что делать дальше. Когда-то он прочитал — мужчина понимает сразу, что встретил свою женщину, но еще некоторое время мечется, не желая соглашаться на подарок мироздания. Но могло ли это произойти с ним?

Ведь он собирался пригласить Кьяру в свою труппу, и как это будет выглядеть? Требование особого отношения, пересуды, которые будут задевать, прежде всего, девушку; а потом, если вдруг у них так ничего и не получится, им придется расстаться не только как паре — он потеряет идеальную танцовщицу.

Джонатан развернулся и побежал в обратную сторону.

Чего он хочет больше — офигительного, нереального секса — а другого с Кьярой и не могло быть — или лучший материал для создания совершенных постановок?

Неделю назад он бы об этом даже не думал, потому что никогда не ставил себя перед таким выбором: танец и работа хореографом были на первом месте. Но сейчас… Сейчас уверенности в правильности жизненных представлений уже не было. Джонатан давно не чувствовал себя таким растерянным.

Одно знал точно. Он будет рад увидеться с ней в понедельник.

***

Кьяра

Тим танцевал Судьбу.

Взяв за основу афро-джаз, он показывал судьбу не собственную, но человечества, зарожденного в тепле южного континента. Взлеты, падения, страхи и надежды. Музыкальные мотивы Африки затягивали в прошлое и вели нас по лабиринту предназначения; и этот стиль удивительно шел чернокожему танцору и еще больше подчеркивал его особую пластику.

Тим хаотично выбрасывал руки в разные стороны; делал плавную волну всем телом и вслед за этим резко двигал бедрами. За классическими джазовыми прогибами и поворотами следовали энергичные движения голыми пятками, выбивающими ритмы африканских барабанов. Он окунул нас в пьянящую атмосферу самобытного племени, и я почувствовала горячий песок под ногами, зной и запах пустыни, обещавшей смерть, но дарившей жизнь.

Мускулистое тело танцора покрылось бисеринками пота; как и другие девчонки, я не смогла удержаться от соблазна по-женски полюбоваться им, но мысли мои были совсем не о нем.

Джонатан. Я украдкой посмотрела на хореографа и тут же отвернулась. Мне было одновременно немного неловко и жарко на него смотреть. Особенно когда я видела, как он жестикулирует, как двигаются его губы. Потому что тут же вспоминала, что делали со мной эти губы и эти пальцы.

Со стороны по моему лицу ничего нельзя было прочесть — я пришла достаточно спокойной и подготовленной; практически, замороженной самовнушением. Но за внешней холодностью клокотала такая адская смесь сожаления и желания дерзить, что я старалась лишний раз не обращать внимания на Джонатана, чтобы не спровоцировать себя.

— Отлично, Тим, — сказал мужчина, когда предложенная партия была закончена — Ты сумел сделать этот танец по-настоящему своим, и, в то же время, понятным зрителю. Мне понравилась Африка и твоя интерпретация истории человечества… Менять я ничего не буду, только сократим твой кусок до приемлемого для постановки предела. Пожалуй, ты выйдешь первым. Дальше пойдет «рождение». Дрейк, покажешь свой вариант, а потом продумаем связку. Кьяра, смотри внимательно на Дрейка — ты пойдешь следующей, и вам также надо будет какое-то время танцевать вдвоем.

Голос Джонатана на протяжении всей речи оставался холодным и даже равнодушным, впрочем, как и он сам сегодня, но когда хореограф произнес мое имя, я почувствовала, как голос дрогнул. Мне не было необходимости смотреть на него, чтобы понять — он не так уж спокоен, как хочет казаться. Точнее, совсем не спокоен. И даже если начнет сейчас хмуриться и ругать меня, что он и делал всю прошлую неделю, вряд ли я смогу обидеться. Собственно, теперь я понимаю, отчего он так злился.

Я постаралась сдержать улыбку.

Довела тебя? Ну-ну, ты еще не видел, что я придумала для «свободы».

Я внимательно смотрела на Дрейка, не понимая, как вписать в его новый балет стрип-пластику, а потом решила, что даже не буду пытаться. Я просто возьму его штурмом. И когда пришла моя очередь, поставила «Show must go on» и…

… замерла посреди темноты.

Пустота. Поглощающее ничто. Кто я? Ради чего существую? Чего ищу?

Изогнулась, пытаясь найти хоть что-то живое, настоящее позади себя, прикоснуться к теплу человеческой кожи, но поняла, что осталась одна.

Секундное помешательство и я сбрасываю оковы страха.

Мне не нужен никто, чтобы быть свободной.

Я то плавно, то резко перетекаю из одного движения в другое, оказываюсь в разных плоскостях, меняю позу, будто пытаясь найти то единственное положение, что мне подходит; демонстрирую гибкость и прикасаюсь к себе руками, очерчивая единственные границы, на которые я согласна.

Только это я готова выдержать.

Слой за слоем я обнажаю душу. И выгляжу даже более голой, чем могла бы без одежды.

Внутри бьется разорванное сердце; с лица осыпался грим, но улыбка по-прежнему со мной. Душа раскрашена, как крылья бабочки; руки трепещут в попытке взлететь. Но меня тянет к земле. Я распласталась на ней, желая поглотить её энергию. Я все ближе к истине и скоро заверну за угол: там обжигающее пламя.

Мне снова страшно, но я до боли хочу свободы.

И потому выпиваю этот огонь. Вырываю со стоном, поглощаю со вздохом. Я чувствую, как он разошелся внутри меня. В этом огне сгорают не только мои крылья, но и сомнения, страхи, остатки неловкости. Я готова предложить себя миру, раскинув ноги, раздвинув границы сознания. Бросаю все на волю случайности и обольщаю, дразню каждым жестом, каждым поворотом.

Выхожу за рамки дозволенного, за границы возможного. Я свободна. И пусть внутри меня разрывается сердце, грим осыпался, но я никогда не сдамся.

Шоу должно продолжаться…

Я не стала уточнять, получилось ли у меня. Полная тишина и отчаянный взгляд Джонатана были отличным ответом.

— Я скоро слечу с катушек с таким графиком и нагрузками, — прорычала Санни, в перерыве поглощая огромную порцию салата.

Мы с Мартой и Тайей устало переглянулись и кивнули — на занятиях у Джонатана все выматывались подчистую, и эмоционально, и физически. Да еще и мысли о выступлении, которое назначили на вечер субботы этой неделе, не давали нам расслабиться.

На самом деле, я бы не слишком волновалась, будь это обычная постановка или выход на публику, которых у меня было уже немало, но в том то и дело — для всех нас это оказалась необычной постановкой.

Даже не потому, что большинство увидело в реальный шанс попасть в труппу к знаменитому хореографу — и они готовы были пахать, как проклятые, ради него. А некоторые и пришибить могли. Дело в том, что Джонатан вытащил из нас все чувства и переживания, даже те, что мы не собирались показывать. Вытащил, подставил свету, повертел на ладонях перед зрителями, а затем осторожно вложил назад, не позволяя забыть пережитое ни на секунду.

И, несмотря на сложности в наших отношениях, я была до одури счастлива находиться здесь и сейчас; и заниматься именно тем, чем мы занимались.

— Ты уже подумала, что будешь делать дальше, Кьяра? Я так понимаю, вопрос с труппой у тебя решен? — осторожно спросила Тайя.

Я моргнула и удивленно уставилась на однокурсницу:

— Почему решен?

— Да брось, — немного нервно и грубо высказалась Марта, — все же видят, как он на тебя смотрит.

Я чуть вздрогнула. Неужели, действительно видят? И заметили ли они подобное с моей стороны?

— Ты имеешь в виду… — осторожно спросила я.

— Что он в восторге от тебя, — Марта наморщила нос, демонстрируя отношение к этому. Но потом сказала примиряюще, — да и все в восторге, если честно. Я вообще не понимаю, что ты делаешь в Академии, достигнув таких высот.

— Как только человек решает, что ему больше нечему учиться, как профессионал он заканчивается, — покачала я головой. — Но все-же, что с труппой?

— Джонатан присматривается к нам, ты не можешь этого не понять, — Тайя грустно улыбнулась и отвела взгляд. — Я бы очень хотела попасть к нему, но…

— Ты отличная танцовщица, — рявкнула Санни. Я заметила, что девушка взяла шефство над более сдержанной и скромной подругой. — И у тебя есть все шансы.

— Не в этом дело, — Тайя потерла ладони, будто ей сделалось зябко, — дома у меня остался ребенок… Родители дали мне возможность поучиться здесь — я ведь бросила колледж, когда родился сын; но потом мне придется вернуться в Алабаму и продолжить работу.

— Или открыть школу танцев, — уверенно предложила я.

Настал черед Тайи удивляться:

— О чем ты?

— Я ведь понимаю, что, раз у тебя маленький ребенок и ты не хочешь его оставлять — участие в концертной деятельности Джонатана невозможно. Но ты очень талантлива, плюс огромный опыт; теперь еще Академия и этот спецкурс… Пусть ты должна вернуться домой, но ведь это не обязывает бояться сделать следующий шаг. И точно не нужно возвращаться к тому, с чего ты начинала.

— Да я танца-то своего боюсь, не то чтобы бизнес начинать!

— Теперь понимаешь, почему тебе достался «страх»? — грубовато хохотнула Санни, и мы все улыбнулись. Действительно, Тайя, переживавшая по поводу и без, была идеальной кандидатурой на эту роль.

У меня возникла одна мысль:

— Не так-то просто выйти сразу из состояния страха и стать храброй. Но ты ведь можешь сдвинуться недалеко — на следующую ступень.

— И что будет на этой ступени? — заинтересовалась брюнетка.

— Сомнения. Начни сомневаться — это гораздо полезнее, чем постоянные опасения. И начни с того, чтобы подвергнуть сомнениям тот факт, что ты боишься, — я подмигнула.

Тайя задумалась и радостно кивнула.

А я пожалела, что не все жизненные проблемы решаются так легко.

***

Джонатан

Он думал, что смирился. Что переработал всё и готов двигаться дальше. Но когда увидел Кьяру этим утром, всё смирение быстро выветрилось и ему снова до дрожи, до боли захотелось прикоснуться к ней, поговорить, присвоить её.

Он почти возненавидел остальных студентов за то, что они пришли и встали между ними, и это его отрезвило. Безумец.

Джонатан горько усмехнулся про себя.

Хореограф ни на мгновение не показал своих истинных чувств, прикрываясь маской равнодушия. Он спокойно провел разминку, объяснил сложные моменты, показал несколько связок, которые они должны были отработать до синхронности.

В общем, он был практически нормальным.

Вот только каждое мгновение искал взглядом Кьяру.

Как же он хотел заглянуть в эти бездонные фиолетовые глаза и увидеть в них ту неукротимую жажду, которую она ему недавно продемонстрировала! Утонуть в них. Утонуть в ней. И плевать, что он захлебнется.

Джонатан вздрогнул, осознав, о чем только что подумал. Действительно, плевать? И будь что будет?

Да! Да! — кричало ему тело и душа. Пойди, возьми её, откройся ей, попроси быть с тобой. Это ведь просто!

Но как взять то, что не может принадлежать никому?

Джонатан, широко раскрыв глаза, смотрел на её танец, и внутри поднималась незнакомая, дикая волна — смесь ликования, алчущего внимания, ревности и болезненной необходимости.

Она его, она должна принадлежать ему!

И он понял, что пропал. Не только Кьяра сгорела в том пламени, которое сама вызвала, но и он. Джонатан даже не мог злиться на показанное откровение. Как можно злиться на совершенство? На саму жизнь, на ничем не защищенный, пугающий в своей обнаженности огонь танца? Её хрупкое тело будто вбирало из воздуха разлитое в нем напряжение и ожидание и отзывалось немыслимыми движениями, которые невозможно было предсказать.

Так могла танцевать сама Свобода.

И потому взять и забрать её только себе он не мог. Кьяра должна танцевать. У него, рядом, для него, для всех. Для всего мира! И ни одним своим действием он не может помешать этому. Не имеет права. Его личное отношение только все испортит. Он понимал, что с каждым днем ему будет не хвататьКьяры все больше — до полного поглощения. И это было недопустимо.

Джонатан почувствовал, как его атапливает отчаяние. Он возненавидел даже мысль о том, что может потерять эту девушку. Но что еще мог сделать?

В перерыв ему удалось немного успокоиться и прийти в себя. А потом хореограф просто сосредоточился на других партиях, стараясь находиться как можно дальше от Кьяры, пусть и в пределах небольшой студии. Но он чувствовал кожей, как она двигается за его спиной, как дышит.

И это разрывало его на мелкие клочки.

После того, как он всех отпустил, мужчина, не переодевшись, ушел к себе в кабинет, где устало опустился в кресло. Его снова захлестнуло уныние.

Прошла какая-то гребаная неделя в этой Академии, а он уже чувствовал, что от прежней жизни не осталось ничего. Ноль. Это, конечно, неплохой момент для нового старта, но дьявол, куда ему стартовать?

Джонатан так погрузился в свои мысли, что не заметил, как дверная ручка повернулась и в кабинет кто-то зашел.

Он вздрогнул и в изумлении поднял голову, когда знакомый голос с хрипотцой проговорил прямо возле него:

— Попался, дорогой.

Джонатан моргнул:

— Лидия?

Твою мать! Что она здесь делает? Почему? Тут он вспомнил недавний разговор и едва не застонал сквозь стиснутые зубы. Черт, черт, черт! Сам же её пригласил! Но с момента того телефонного звонка прошла целая жизнь и он совсем не был готов видеть сейчас бывшую подружку. Или что-то делать с ней. Чертова Лидия.

Чертова Кьяра, которая всё это с ним сотворила!

Он встал с кресла и обошел стол, чтобы поприветствовать женщину легким поцелуем в щеку. Надо было что-то сказать — в конце концов, он взрослый мужчина и может передумать и объяснить это.

— Лидия… — начал хореограф.

Ты изогнулась, как похотливая кошка, закинула руки ему на шею, и слегка откинула голову, призывно глядя в глаза.

— Что?

Хм, а ведь раньше он считал её голос весьма сексуальным. А теперь тот раздражает.

— Пойдем, я угощу тебя кофе.

Она хмыкнула и облизнула ярко накрашенные губы. Лидия всегда использовала супер стойкую красную помаду, не оставлявшую следов ни на рубашках, ни на коже. Джонатан чуть дрогнул, вспомнив, как она заглатывала его этим накрашенным ртом. Но, против ожидания, вздрогнул не от желания, а от брезгливости.

— Я сама могу угостить себя кофе. Приехала я не за этим.

Она еще сильнее притиснулась к нему, вынуждая отступить и опереться на край стола. Снова провела язычком по губам, а потом уверенно очертила руками его грудь и взялась за ремень брюк.

— Лидия, — он нахмурился и перехватил её руки. — Я не собираюсь делать это в академии.

Собственно, он не собирался делать это нигде, но разговора наедине не получится. Он не боялся слез и скандалов, скорее опасался, что женщина не поверит и придется с силой отдирать её от себя.

Не поверила. Опять начала теребить его ремень. Джонатан уже набрал воздуха, чтобы высказаться, но тут Лидия резко села на колени и через ткань брюк прихватила губами его достоинство. Мужчина схватил её за волосы, чтобы оторвать от «лакомства».

Вот что за…

В это время дверь тихо открылась. Он поднял голову.

Кьяра.

Лицо девушки сильно побледнело — он увидел это даже в полумраке кабинета. Но она ничего не сказала, только судорожно вздохнула — вздох этот полоснул по натянувшимся до предела нервам Джонатана — сделала шаг назад и также тихо прикрыла дверь.

Хореограф застыл в ступоре, он даже не сразу понял, что это все ему не померещилось.

Пришел в себя, с рыком оттолкнул Лидию, которая даже не заметила разыгравшейся сцены и резко сказал:

— Лидия… Это была плохая идея, понятно? Извини, но… больше не звони. Вообще.

И выскочил из кабинета.