Глава 23

О том, что мою мать должны казнить в шесть утра, я узнал в 00:20 от охранника, который слишком старательно делал вид, будто оговорился. Он принёс воду, поставил бутылку на пол и сказал напарнику: «После исполнения блок всё равно зачистят». Потом взглянул на красный огонёк в углу и отвернулся. Я дождался, пока дверь закроется, и поднял бутылку. Под этикеткой была тонкая полоска бумаги: «Приказ принят. Медицинское крыло. 00:41. Не верь открытому коридору». Почерк я не узнал. Отец писал коротко и тяжело, словно каждая буква обязана подчиняться строю. Здесь строки были мелкими, быстрыми. Карина или кто-то из его людей. Ловушка могла выглядеть точно так же.

Но время казни подтвердили сразу два источника. И если Лис хотел заставить меня двигаться, он выбрал правильный рычаг.

Мама была на шестом месяце. Приговор означал не одну смерть, а две. Тая и Марк пока находились в защищённом секторе Б-4, и я не знал, успел ли кто-нибудь объяснить пятилетнему мальчику, почему папа снова решил, что семье полезно пройти через ад. Глеб лежал в медчасти после допроса. Дежурный медик посветил мне в глаза, заставил пройти по прямой и сухо перечислил: сотрясение под вопросом, рёбра ушиблены, перелома кисти нет, зато растяжение такое, что жёсткий ортез не снимать. Потом отобрал у меня нагрузку и руль. Машину я мысленно подарил Карине; право быть идиотом медик в перечень не внёс. Пока фонарь ходил от одного зрачка к другому, людей, которых требовалось спасти одновременно, становилось всё больше.

Годы без отца научили меня неприятной арифметике: если спасти всех нельзя, взрослые обычно выбирают самого полезного и называют это необходимостью. Мама поступала иначе. Она возвращалась за каждым, из-за чего мы все по очереди кричали, что однажды её жертвенность нас убьёт. Теперь Максим снова предлагал задачу, в которой человеческие жизни выглядели клетками на карте. Я знал с детства, что Дарина меня не рожала. Никто не устраивал торжественного признания и не показывал секретных бумаг. Она отвечала на вопросы, когда они появлялись, и никогда не делала из крови ни тайну, ни долг. Биологическое отцовство Максима объясняло наши одинаковые глаза и лицо. Материнство Дарины объяснялось тем, что именно она оставалась рядом, когда температура поднималась ночью, когда я дрался в школе и когда отец исчез.

Все эти годы я ненавидел Максима не как незнакомца. Невозможно так долго ненавидеть пустоту. Я помнил его запах, тяжёлую ладонь на затылке, резкий смех, редкие похвалы, которые хотелось заслужить сильнее воздуха. Поэтому любой его приказ всё ещё находил во мне мальчишку, готового выполнить, лишь бы отец наконец увидел сына. Лис наверняка знал об этом. Максим — тоже. Записка могла целить именно в эту слабость. Побегу за матерью — открою маршрут к остальным. Останусь — она умрёт в шесть. Хорошая ловушка оставляет человеку такой выбор, после которого он разрушает себя сам. Я постучал в дверь.

— Мне нужен командир, — сказал я достаточно громко, чтобы запись дошла до оперативной.

Охранник не ответил.

— Передай Максиму, что если он подписал смерть беременной жены, я хочу поздравить лично. Семейная вежливость.

Замок вскоре открылся. Вошли трое. Один нёс пластиковую стяжку, второй держал электрошокер, третий — тот самый, который оставил записку, — смотрел куда угодно, кроме меня. Жёсткий ортез они снимать не стали: продели свободный конец стяжки только вокруг здорового запястья и защёлкнули его на транспортном ремне. Молодой охранник дважды проверил замок и во второй раз не дожал его до щелчка.

— К стене. Повреждённую руку к груди, здоровую — на виду, — приказал старший, демонстративно поднимая шокер.

— А цветы командиру вы сами купите?

Меня вывели в коридор. Объективы поворачивались вслед. У первой развилки конвой замедлился: впереди двое бойцов перекрывали проход, споря из-за пропуска. Молодой толкнул меня в здоровое плечо, точно подставил ремень под большой палец, и я высвободил здоровую руку. Старший взмахнул шокером над моей головой, второй ударил дубинкой по стене рядом с бедром. Для камер это была драка; для меня — двое людей, которые подставляли открытую дверь и не трогали ни голову, ни рёбра, ни ортез. Я оттолкнул молодого здоровым плечом и разыграл падение, чтобы лицо попало в объектив. Пол на секунду поплыл, к горлу подступила тошнота. Я не поднялся резко: дождался, пока двое бойцов заслонят меня от камеры, и только тогда встал, прижимая больную руку к груди.

— Оперативная. Северное крыло, — выдохнул молодой так громко, чтобы запись сохранила его «принужденный» ответ.

Я забрал пропуск, который старший уронил прямо передо мной, и пошёл к северному крылу так быстро, как позволяли рёбра. На третьем шаге затылок налился свинцом, на пятом захотелось согнуться, но я только прижал ортез крепче. Сирена включилась с опозданием; по внутренней связи приказали перекрыть южную лестницу, хотя я уходил на север. Люди отца освобождали путь так грубо, чтобы система Лиса увидела погоню, а не согласованную операцию. Дверь оперативной распахнулась от удара. Максим стоял у стола, рядом лежала красная папка. На экранах повторяли мой коридорный бой с разных ракурсов.

— Выйдите и закройте дверь, — приказал Максим, не отрывая взгляда от моего лица.

Начальник смены колебался.

— Командир, заключённый вооружён шокером.

— Тогда особенно советую не заставлять меня повторять.

Комната опустела. Под потолком горел красный огонёк записи. Я пересёк расстояние и ударил его здоровой рукой. Повреждённая кисть в ортезе осталась прижатой к груди. Максим качнулся, но не ответил. На губе выступила кровь. Он посмотрел на меня без удивления, словно заранее включил этот удар в план.

— Беременную женщину. Свою жену. Свою дочь. Одной подписью. Ты решил побить собственный рекорд?

— Громче. Микрофон у двери плохо пишет низкие частоты.

Я пошёл на него снова. Максим перехватил мою здоровую руку выше локтя, не коснувшись ортеза, и развернул меня к столу. Из коридора казалось, будто он сломал нападавшего; мне он оставил место для дыхания и хрипло напомнил:

— В шесть утра исполнение.

Я вытер рукавом кровь с губы и заставил его назвать место матери и детей. Максим ответил без паузы: Дарина в третьем изолированном блоке медицинского крыла, дверь не заперта; Тая и Марк пока в защищённом секторе Б-4, с ними Фаина. Слово «пока» и быстрый взгляд на часы были важнее адреса. Его глаза скользнули к красной папке и северной схеме. Не ответ — координата. Я закрыл плечом папку от двери и спросил тише:

— Ты уже знал, что запись смонтирована?

Максим посмотрел прямо в объектив, будто отвечал не сыну, а наблюдателям:

— Видел достаточно, чтобы потребовать исходник. Решение трибунала уже существовало. Моя подпись запустила маршрут исполнения.

Официальная фраза была слишком гладкой. Я бросился на него здоровым плечом. Максим отступил к панели, позволил мне прижать его к краю стола и локтем задел кнопку. Красный огонёк погас, из динамика пошёл белый шум.

— Одиннадцать секунд, — сказал он совсем другим голосом. — В 00:41 дверь матери откроет Карина. Северный лифт, красная лампа, направо. Там медицинский электрокар. Если лампа погаснет, маршрут раскрыт: прачечная, нижний гараж.

На слове «матери» он чуть сильнее сжал край стола. Этого не было на петле. Мне оставалось пять минут до двери мамы, но в голове уже стучало не время, а другой вопрос:

— Ты подписал настоящий приказ?

— Да.

Максим не остановил меня, когда я раскрыл красную папку. Возле беременности стояла одна сухая строка, будто моя сестра была не человеком, а помехой в расписании. Ниже — имя отца и точное время двух смертей.

— Ты это читал.

— Каждое слово.

Он не отвёл глаз, когда я напомнил: ложь в него вложили, но ручку держал сам Максим. Он ответил одним «знаю». Не исповедью, не оправданием. Это злило сильнее защиты. Белый шум всё ещё шипел. Из обещанных одиннадцати секунд давно получилась целая минута. Петля показывала наблюдателям наш предыдущий захват у стола. Сейчас можно было спросить, почему он выбрал меня. Максим отвечал без длинной справки: каналы Андрея и Стефана слушали; его собственные группы Лис проверил бы первыми; Дарина не уйдёт с Кариной, пока не увидит сына. Но главная причина была грязнее: никто не сыграл бы ненависть к нему убедительнее меня.

Отец опять назначил сына самым удобным оружием. Под яростью жило более унизительное чувство: он всё ещё знал меня. Угадал, что я выберу мать, замечу его взгляд и потребую открыть настоящую дверь. Годы отсутствия не уничтожили это знание целиком. Я заставил его назвать запасной план: в 00:46 он отключает восточный пост и открыто берёт командование; если его уберут раньше, начальник охраны действует по коду «четыре». Полный журнал прятали в серверной западного корпуса, но меня туда не посылают. Сначала семья. Архивом займутся взрослые, которым он платит за профессионализм.

— Наконец вспомнил, что мне семнадцать?

— Я не забывал число. Я забывал, что оно должно меня останавливать.

Эта фраза вошла точнее удара. Максим годами видел во мне продолжение себя: достаточно высокого, злого и умеющего стрелять, чтобы поручать взрослые войны, но слишком молодого, чтобы дать право отказаться. Теперь он хотя бы называл ошибку. Я спросил, почему он не рассказал маме о монтаже раньше. Максим не попытался защититься: он сознательно не сделал этого там, где Лис видел каждое движение её лица. И да, опять решил за нас, как за фигуры. Он произнёс это «да» без попытки сделать его менее мерзким.

Свет вернулся. Максим толкнул меня в здоровое плечо. Я отлетел от панели, но он успел подхватить меня за локоть, прежде чем рёбра встретились с краем стола. На записи остался командир, подавивший нападение. В теле остались прежние боль, тошнота и ортез, который врезался в грудь при каждом движении.

— Ты доверил маму не генералу, не охране и не своему хвалёному плану. Семнадцатилетнему сыну, которого не видел с детства.

— Именно поэтому я не могу назвать это доверием. У тебя слишком много причин ненавидеть меня и всё-таки хотеть поверить отцу. Я снова это использую. Поэтому теперь спрашиваю, а не приказываю. Выведешь её?

Вопрос прозвучал почти неуместно. Максим Воронов не спрашивал, готовы ли люди выполнить то, ради чего он уже подготовил маршрут. Но я увидел: если отвечу «нет», он изменит план. Сорвёт маску раньше, поведёт группу сам, подставит под удар сектор Б-4. Выбор был настоящим, хотя обстоятельства делали его чудовищно узким.

— Выведу маму и детей. Не ради тебя.

Максим кивнул, не превращая мой ответ в заслуженную похвалу. Лис держал восточный пост у сектора Б-4: если слишком рано открыто отменить приказ, начнётся штурм. Поэтому сектор сначала обесточат, детей выведут через нижний шлюз, а наша часть должна остаться побегом, иначе резерв пойдёт за ними. Мама даже в смертном приговоре оставалась частью операции. Максим слышал это в собственных словах и не стал спорить. Приказ и архив он сохранит, чтобы потом не превратить произошедшее в благородный спектакль. Я спросил, что он скажет Дарине, когда камеры погаснут и не останется нужной версии.

— Что рискнул ею и ребёнком без согласия, потому что счёл свой план лучшим. Что Лис создал угрозу, но решение принял я.

Я не простил его. Просто убрал здоровую ладонь с красной папки. На обложке остался мокрый след. Повреждённая кисть по-прежнему была заперта в ортезе. Отец оставил мне выбор, но не вернул целую руку и не убрал цену из маршрута. В дверь постучали. Голос начальника охраны сообщил, что конвой готов вернуть меня в камеру. Максим снял пистолет и положил на стол рукоятью в мою сторону. Полный магазин, предохранитель включён — он хотя бы перестал изображать, будто безопасность равна эффектному жесту.

— Закончишь начатое? — спросил он для чужих ушей.

Я посмотрел на оружие.

— После того как мама будет в безопасности.

— Тогда не опаздывай. До исполнения осталось меньше пяти с половиной часов, а весь коридор уже под наблюдением.

Он нажал внутреннюю связь.

— Заключённого в седьмую камеру. Северный коридор перекрыт. Вести через технический уровень.

Конвой вошёл. Жёсткий ортез оставили на месте: повреждённую кисть даже для показательного побега ломать не следовало. Молодой лояльный боец обвёл стяжку только вокруг здорового запястья и транспортного ремня. Пластик холодил кожу, но замок он не дожал до щелчка. Второй забрал шокер и так упорно не смотрел на мои руки, что стало ясно: он ничего не пропустил — он участвовал. Пистолет остался на столе.

— Командир, оружие, — напомнил охранник.

Максим посмотрел на него.

— Я вижу.

Меня вывели. Дверь закрылась не до конца. Через щель я видел, как молодой боец берёт пистолет двумя пальцами и идёт следом. У лестницы он нарочно споткнулся. Оружие скользнуло по полу и остановилось у моих ботинок. Второй конвоир скосил глаза на ортез и отступил ровно настолько, чтобы мне не пришлось протаранивать его повреждённым телом. Я поддел большим пальцем недожатый замок. Здоровое запястье вышло из стяжки, а повреждённую кисть я так и не отнял от груди. Присел, поднял пистолет здоровой рукой и опёр её локоть о колено, пока пол переставал качаться. Молодой вскинул автомат, но ствол смотрел выше головы.

— Стоять!

Холостой выстрел рявкнул над головой. Бетон остался цел, а на записи всё выглядело достаточно плохо. Я ушёл на техническую лестницу быстрым шагом. На первом пролёте перила раздвоились, и к горлу подступила тошнота. Я вцепился здоровой рукой в холодный металл, дождался, пока вторая линия сойдётся с первой, и только тогда пошёл дальше. Замок мигал зелёным. Внизу висела схема с двумя маршрутами: синий вёл к старому тоннелю и комплексу, красный — к медицинскому лифту. Возле красной линии кто-то поставил едва заметную точку карандашом. Первая дверь действительно открылась.

На площадке ждал открытый шкаф. Внутри — куртка моего размера, рация, две бутылки воды, аптечка и переносной датчик сердцебиения плода. Максим впервые признался в заботе не речью, а инвентарём. Очень в его стиле: даже нежность выдать под опись. Вторая открылась следом. В нижнем ящике лежала карта с отметками постов и короткая записка от начальника охраны: «Марка и Фаину вывели в 00:29. Мальчик видел отца, состояние спокойное. Тая отказалась уходить без матери. Карина осталась с ней». Возле гаража стоял зелёный кружок, возле промышленного тоннеля — красный крест. По крайней мере, кто-то в этом здании умел передавать инструкции без загадок.

Я свернул карту и пошёл через медицинский коридор. До 00:41 оставалось десять минут. За стеклянной дверью увидел Глеба: перевязанная голова, капельница, синяк занимал половину груди. Рядом сидел вооружённый медик. Замок на двери горел жёлтым — доступ ограничен. Глеб заметил меня и попытался встать.

— Даже не думай, — сказал я через переговорное устройство.

— Ты куда собрался с оружием после удара по голове и с ушибленными рёбрами? — спросил Глеб.

— Спасать семейную традицию принимать худшие решения до завтрака.

— Дарина жива? — Глеб перестал тянуть капельницу и посмотрел прямо на меня.

— Жива. Приговор на шесть, но отец готовит вывод.

Глеб посмотрел на красный огонёк и понизил голос:

— Веришь ему после всего, что он сделал?

— Марк уже вышел, маршрут существует, люди помогают.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Он сжал край простыни.

— Возьми меня с собой, я не останусь ждать за стеклом, — потребовал он.

— У тебя капельница и рёбра цвета зимнего заката.

— Я могу идти, если выдерну капельницу и не буду глубоко дышать.

— Именно поэтому останешься. Кто-то должен подтвердить, что нас пытали, если архив сгорит. Запомни лица врачей и охраны. Не геройствуй хотя бы до следующего сигнала, дай мне монополию.

Глеб хотел спорить, но медик показал на монитор. Пульс у него подскочил.

— Вернись, — сказал он наконец.

— Постараюсь вернуться, — ответил я и сразу понял, почему ему этого мало.

— Не как Максим. Нормально пообещай.

Я положил ладонь на стекло.

— Я вернусь за тобой после мамы и детей.

Он приложил свою ладонь с другой стороны. Пластик разделял кожу, но жест оставался понятным: двое избитых парней собирались дожить до следующего разговора. Рация ожила голосом Карины:

— Ты всё-таки вышел на связь, — сообщила Карина вместо приветствия.

— Семейная ссора затянулась, зато теперь у нас есть два маршрута и код отключения.

— Дарина в комнате. Тая со мной. Марк и Фаина уже в нижнем шлюзе. Красная лампа ещё горит, но на внешнем посту новое дежурство. Возможно, маршрут вот-вот раскроют.

Я посмотрел на часы. 00:33. Красная лампа могла погаснуть в любую минуту; до приговора оставалось пять часов двадцать семь.

— Тогда идём через прачечную, — сказал я. — И Карина… если увидишь Максима раньше меня, не стреляй сразу.

— Очень трогательное примирение.

— Я сказал «сразу». Второй выстрел оставляю на твоё усмотрение.

Я проверил магазин здоровой рукой и не тронул затвор: оружие уже было готово. К маме я двинулся так быстро, как позволяли рёбра и гул в затылке, но не побежал. Впереди одна за другой загорались зелёные лампы: медицинский этаж открыт, нижний шлюз разблокирован, прачечная гудит так, будто никакого мятежа нет. На повороте пришлось снова прижаться к стене и переждать приступ тошноты. Из-за двери уже слышался голос Карины. Я оторвался от бетона лишь когда перестал видеть две двери вместо одной.

Надежда всё равно шевелилась внутри и бесила почти так же сильно, как Лис. Я сфотографировал карту и отправил Карине. Потом убрал телефон. Следующая дверь должна была открыть комнату матери. Если за ней окажется ловушка, у меня останутся оружие и ярость. Если мама — времени на решение, хороший ли Максим человек, не будет. Прощение могло подождать. Мама — нет.