Глава 24

В 00:41 дверь открылась, и я увидела Якова. Семнадцать лет, разбитая бровь, жёсткий ортез на повреждённой кисти, слишком большой пистолет в здоровой руке и выражение человека, которому снова пришлось повзрослеть за чужую ошибку. Он переступил порог, осмотрел углы и только после этого позволил себе посмотреть на меня как сын.

— Мам.

Я встала слишком быстро. Комната качнулась, живот потянуло вниз, но Яков уже был рядом. Не дал упасть и обнял одной здоровой рукой; повреждённую берёг у груди, и пластик ортеза упёрся мне в плечо. Я прижалась лицом к его шее и почувствовала знакомый запах дыма, крови и того мыла, которое Фаина закупала для всех убежищ сразу.

— Я обещал вернуться, — прошептал он.

Я хотела ответить. Воздух прошёл свободно, но страх сжал звук раньше, чем он стал словом. Вместо ответа я коснулась разбитой кожи над его глазом, провела пальцами по виску, плечам, ссадинам на руках. Мать не перестаёт считать раны сына только потому, что её собственная паника умела запирать речь.

— Это не всё моё, — сказал Яков. — Половина на Максиме. Можешь гордиться семейным равновесием.

Я толкнула его в грудь и указала на дверь.

— Да, уходим. Но сначала врач.

Из соседней комнаты вышла акушер с сумкой и переносным допплером. За ней появилась Карина — короткая куртка, автомат на ремне, волосы спрятаны под шапкой. Она взглянула на Якова, на меня и сразу закрыла дверь.

— Красная лампа недавно погасла, — сказала она. — Медицинский маршрут раскрыт. Идём через прачечную к нижнему гаражу. Марк и Фаина уже вышли, машина подтвердила приём.

Я схватила блокнот: «Тая?»

— Со мной. И очень недовольна, что её считают грузом.

— Потому что я не груз, — раздался голос из коридора.

Тая вошла сама. На ней были утеплённые брюки, тяжёлые ботинки и слишком большая куртка, но двигалась она уверенно. Светлые волосы собраны в тугую косу, через плечо — маленький рюкзак. Из бокового кармана торчало оторванное ухо старого плюшевого зайца. Игрушка не делала дочь маленькой; просто напоминала, сколько детства у неё уже отняли. Она остановилась передо мной и попыталась сохранить взрослое лицо. Не получилось. Губы дрогнули, глаза наполнились слезами.

— Мамочка.

Я раскрыла руки. Тая обняла осторожно, щекой к плечу, не наваливаясь на живот. Я чувствовала, как дрожит её спина. Она не молчала выученной тишиной — шептала быстро, сердито, перескакивая с одного на другое: Марк в безопасности, Фаина обещала не отходить, отец приходил, говорил странные вещи, Яков опять полез драться, а взрослым вообще нельзя доверить ни одну нормальную ночь. Я целовала её волосы и позволяла словам течь. Тринадцатилетний ребёнок имел право жаловаться, злиться и задавать вопросы, а не только красиво терпеть страх.

— У тебя кровь? — спросила она, заметив бурое пятно на краю моей рубашки.

Яков коснулся разбитой губы, затем края моей рубашки.

— Моя. Когда обнял маму. У тебя ничего нет.

Я кивнула, открыла рот и попробовала сказать дочери это сама. Вдох прошёл, а звук опять заперла память о белой комнате.

— Голос опять спрятался? — тихо спросила Тая.

Со второй попытки звук всё-таки получился:

— Вернётся.

Тая закрыла глаза от облегчения. Девочка внутри меня ответила сестре толчком. Я взяла Таину ладонь и положила на живот. Она замерла, затем улыбнулась сквозь слёзы.

— Она тоже злится.

— Воронова, — сказал Яков. — Наследственное.

Тая не убрала ладонь сразу. Дождалась ещё одного движения и только потом посмотрела на меня.

— Папа сказал, что она наша сестра, даже если его память опять начнёт спорить. Потом спросил у Марка разрешения войти. Он правда болен или изображает хорошего человека, потому что ты рядом?

Вопрос был слишком взрослым и всё-таки детским: дочери хотелось простой границы между отцом и врагом. Я открыла блокнот. «Он болен. И отвечает за то, что делает во время болезни. Одно не отменяет другое».

— Ты ему веришь?

«Не полностью».

— Но ты осталась с ним.

Яков отвёл глаза, давая мне возможность самой выбрать, сколько говорить о ночи. Я написала медленно: «Я осталась на один разговор и один выбор. Это не значит, что всё простила или решила вернуться навсегда». Тая прочитала дважды.

— Он тебя заставил?

В комнате стало тихо. Даже Карина перестала смотреть на часы. Я покачала головой. «Нет. Я могла уйти. Но утром он снова принял опасное решение без меня. Поэтому сейчас смотрю, что он делает».

— Тогда я тоже буду смотреть, — сказала Тая. — Если он опять запрёт тебя, я украду ключи.

— Я помогу, — отозвался Яков.

— Ты сначала научись не оставлять пистолет там, где Марк достанет.

— Это был пистолет Максима.

— Тем более. Вы оба одинаково безнадёжны.

Они перебивали друг друга, как на кухне из-за последнего куска пирога. Я слушала знакомое раздражение и впервые за ночь смогла расправить плечи. Живот тяжело отозвался под ладонью. Тая улыбнулась и застегнула мою куртку так, чтобы ткань не давила.

— Её нельзя называть, пока не родится? — спросила она.

«Мы ещё не выбрали имя».

— Хорошо. Марк предлагает «Танк». Говорит, она пережила больше обстрелов, чем его игрушечная машина.

Карина фыркнула.

— Если выберемся, я официально поддержу кандидатуру.

Я впервые за ночь беззвучно рассмеялась. Карина посмотрела на часы.

— Семейную диагностику продолжим в машине. У нас три минуты до смены поста.

Врач заставила меня сесть на край кровати, быстро измерила давление и прижала датчик. Сердце девочки билось ровно. Матка была напряжена, но боль не становилась регулярной, крови и жидкости не было.

— Идёте медленно, — сказала она Якову и Карине. — Дарина не бежит, не несёт никого и не прыгает по лестницам. При головокружении сажаем. При боли останавливаемся. Если ребёнок перестанет двигаться, слушаю сердце сразу.

— Вы идёте с нами? — спросил Яков.

— До гаража. Дальше в машине есть медик и укладка.

Я написала: «Максим?» Яков прочитал и помрачнел.

— Подписал приказ как прикрытие. Дал маршрут, вывел Марка, подготовил врача. Ещё не герой года. Просто три нужные двери подряд оказались открыты.

«Ты веришь ему?»

— Я верю открытому шлюзу и карте. Ему пока выдаю доверие по одному шагу.

Это был разумный ответ. Я сложила записку Максима и спрятала во внутренний карман. Не как обещание, а как документ: если всё закончится кровью, дети должны знать, какие решения приняли взрослые. Мы вышли. Коридор медицинского крыла был пуст, камеры показывали старую запись. У лифта темнела погасшая красная лампа: основной путь уже раскрыли. Максим предусмотрел запасной выход через прачечную; значит, знал, что Лис может перехватить маршрут. Карина пошла первой. За ней Тая, потом я с врачом, Яков замыкал. На лестнице дочь сама протянула мне локоть и тихо сказала:

— Не спорь. Мне врач разрешила быть полезной.

Я оперлась. Тая была тонкой, но сильной. На поворотах она оглядывалась, не отстаю ли, и всё время держала свободную руку рядом с моим животом, будто могла заслонить сестру от пули ладонью. Прачечная работала, заглушая шаги. Огромные машины гудели, пахло горячим металлом и порошком. Между тележками ждали двое бойцов Максима. Один передал Карине ключ от гаража, второй показал планшет с изображением Марка. По видеосвязи Марк сидел рядом с Фаиной в бронированной машине и ел печенье. Увидев нас, поднял большой палец.

— Мама, мы едем в хороший бункер, — сказал он. — Тут есть кровати и генератор. Я взял папину рубашку и твои таблетки. И ещё машинку, но только одну, потому что Фаина сказала не тащить дом.

Я коснулась холодного стекла.

— Люблю, — смогла прошептать.

— Я тоже. Привези сестрёнку.

— Марк, — вмешалась Тая, наклоняясь к брату, — держись подальше от окон и слушай Фаину.

— Я слушаю. Она сказала не есть всё печенье, поэтому я оставил одно.

— Это не считается.

— Считается, оно большое.

Фаина появилась в кадре и поправила на нём шапку.

— Мы идём по запасному маршруту к северному бункеру. Стефан подтвердил приём. За нами одна машина охраны, код совпал у двух дежурных. Дарина, твои препараты здесь, медицинскую карту я передала врачу. Не пытайся снова спасти весь мир по дороге.

Я показала ей записку: «Постараюсь ограничиться детьми».

— Именно этого я и боюсь, — ответила она. — Для тебя «дети» всегда означают всех младше семидесяти.

Марк прижал ладонь к стеклу. Я приложила свою с другой стороны. Он не мог почувствовать прикосновение, но улыбнулся, и этого хватило. Связь оборвалась. Врач быстро всмотрелась в меня, оценивая боль. Внутри было страшно и тепло одновременно: пятилетний ребёнок не понимал масштаба войны, но помнил о таблетках и нерождённой сестре лучше половины вооружённых взрослых.

— Машина Марка прошла нижний шлюз, — доложил боец. — Восточный пост пока не заметил. Ваша стоит в третьем боксе.

До гаража оставалось два коридора. На первом мы услышали выстрелы. Не очередь, а три одиночных хлопка, затем по связи голос Лиса приказал заблокировать все выезды. Карина подняла кулак. Мы остановились.

— Началось раньше, — сказал Яков.

— Раньше расчёта, — ответила она. — Значит, кто-то нашёл петлю камер.

Один из бойцов открыл боковую дверь в технический туннель.

— Здесь восемьсот метров до старого ремонтного двора. Электрокар у стены.

— Врач сказала без тряски, — напомнила Тая.

— По бетону пройдёт мягко. Дальше машина.

Мы сели в низкий электрокар. Я устроилась боком, подложив свёрнутое одеяло под живот. Тая помогла провести мой ремень низко под животом, как показала врач. Яков сел на заднюю площадку, упёр здоровый локоть в раму и держал пистолет одной рукой, направив в темноту. Кисть в ортезе лежала на его колене, а верхний ремень не давал вскакивать на кочках. Карина повела. Перед выездом один из бойцов протянул Якову второй магазин и бумажный пропуск.

— На посту прачечной дежурят наши. После следующей двери — смешанная смена, они не знают плана. Покажете приказ на медицинскую эвакуацию и не достаёте оружие первыми.

— Если узнают Дарину?

— На пропуске она значится как пациентка номер четыре. На этом уровне пока крутится старая петля.

Врач накрыла мой живот термоодеялом и подтянула ремень ниже живота.

— Температура в тоннеле восемь градусов. Не мёрзнуть. Переохлаждение усиливает сосудистый спазм и может спровоцировать сокращения.

Яков поднял бровь.

— У нас есть хоть одна часть плана, которая не может спровоцировать сокращения?

— Да. Чёткое выполнение моих указаний.

— Наконец в семье появился человек страшнее Максима.

На смешанном посту нас остановили. Старший потребовал снять капюшон с пациентки. Карина передала медицинский приказ и встала так, чтобы закрыть меня корпусом.

— В приказе достаточно номера и моей подписи, — сказала врач. — Пациентка после допросов почти не говорит, её беременность под угрозой, и есть прямой приказ командира на эвакуацию.

— Лис распорядился задерживать всех.

Яков показал вторую электронную метку.

— А Максим распорядился доставить пациентку на площадку к шести. Хотите лично объяснить обоим, почему сорвали казнь из-за любопытства?

Охранник посмотрел на мою фигуру под одеялом и быстро вернул документы. Страх перед начальством оказался полезнее убеждения. Шлагбаум поднялся. Когда пост остался позади, Карина негромко сказала:

— «Сорвали казнь» было лишним.

— Зато убедительно.

— Твоя мать слышала.

Яков встретился со мной взглядом в зеркале.

— Прости.

Я коснулась его руки. Не слова ранили меня сейчас, а бумага с подписью. С ней предстояло разбираться позже, если у нас это «позже» будет. Свет гас секциями. За нами закрывались противопожарные двери — люди Максима отсекали погоню. В наушнике Якова звучали короткие сообщения: Б-4 очищен, Фаина вышла, восточный пост обесточен, начальник охраны поднял тревогу внутри штаба. План держался на десятках людей, которые заранее выбрали сторону. На половине пути живот сжало. Не резкой болью, а твёрдой волной от поясницы вперёд. Я подняла руку. Карина сразу остановилась. Врач опустилась рядом, положила ладонь на живот и засекла время.

— Дышите. Медленно. Это может быть реакция на стресс, но мы ждём, пока отпустит.

Яков хотел торопить, но сдержался. Тая держала меня за руку и дышала вместе со мной. Через сорок секунд напряжение ушло, девочка толкнулась.

— Сердце послушать?

Я кивнула. Допплер нашёл быстрый ритм. Мы задержались, зато знали, что обе ещё в пути.

— Если повторится регулярно, едем в ближайшую операционную, — сказала врач. — Никакие войны не обсуждаются.

Карина тронулась только после её разрешения. Через сотню метров первая противопожарная створка встала без питания. Двое бойцов крутили ручной привод, железо отходило по два сантиметра и снова закусывало. Мы ждали больше двадцати минут: Яков держал оружие на тёмном проходе, Тая ругалась шёпотом, врач дважды слушала девочку, а я ненавидела собственное тело за то, что не могла помочь толкнуть дверь. Вторая створка оказалась хуже. Её отпускали рывками почти полчаса, подкладывая под направляющую обломок трубы, чтобы металл не обрушился на электрокар. Когда живот снова ненадолго отвердел, врач остановила всех одним поднятым пальцем. Мы ждали, пока волна уйдёт, и только затем двинулись дальше. К ремонтному двору выбрались около двух ночи — продрогшие, злые и всё ещё живые.

Ремонтный двор встретил снегом и ветром. До бронированной машины было меньше ста метров. Она стояла за бетонным ангаром, двигатель работал, водитель махнул из открытой двери. Мы почти дошли, когда фара погасла. Водитель дёрнулся вперёд и упал на руль. В лобовом стекле появилась тёмная точка. Карина толкнула Таю за бетонный блок, Яков закрыл меня собой, боец ответил в сторону крыши.

— Снайпер! — крикнул он.

Выстрел выбил крошку у наших ног. Из-за ангара вышли люди в белых маскхалатах. Шестеро, возможно больше. Они не стреляли по мне — отсекали путь к машине и теснили к лесу.

— Люди Лиса, — сказала Карина. — Перехватили запасной выход.

Значит, Максим не вёл нас в ловушку. Ловушка пришла на маршрут раньше. Яков включил рацию.

— «Север», приём. Засада у ремонтного двора, минимум шесть, один стрелок на крыше. Нужна группа.

В ответ треск и обрывок голоса: штаб раскололся, связь глушат.

— До дренажного коллектора сто двадцать метров, — сказала Карина. — Он выходит к дороге за насыпью. Тая пройдёт, я с ней. Яков, прикроешь.

— А мама?

Карина посмотрела на мой живот.

— Коллектор широкий, но вход открытый. Ей нельзя ползти. Есть обход по сервисной галерее, двести метров к западному корпусу.

Акушер подтянула ремень сумки и встала слева от меня.

— Я иду с Дариной до следующего укрытия. Если кого-то ранят, остаюсь с пострадавшим и вывожу его к дороге. Вы не отключаете рацию и не спорите, когда я приказываю остановиться.

Я уже понимала, чего хотят нападающие. Они не били по укрытию, где находилась я. Двое смещались к лесу, оставляя мне видимый коридор к комплексу. Лису требовалась беременная жена Максима живой — для камеры, обмена или последней попытки вернуть поводок. Я написала на блокноте: «Они пойдут за мной».

— Нет, — сказал Яков.

«Тая и Карина — в коллектор. Ты прикрываешь их до дороги. Я и двое бойцов — по галерее. Разделимся совсем ненадолго».

— В прошлый раз семейное «ненадолго» растянулось на вечность.

Я взяла его за лицо обеими ладонями. Не могла сказать вслух всё, что нужно. Поэтому заставила сына смотреть, пока писала: «Ты не бросаешь меня. Ты выводишь сестру. Марк уже ждёт. Если пойдёшь за мной сейчас, оставишь двоих младших без защиты». Яков прочитал, сжал зубы.

— А четвёртая?

Я положила его ладонь на живот. Девочка толкнулась, будто отвечая сама.

«Она со мной. Я не стану умирать назло тебе. Это всё, что могу обещать».

— Твои обещания ужасны.

«Научилась у отца твоих сестёр».

Несмотря на выстрелы, он издал короткий злой смешок. Потом прижался лбом к моему.

— Три минуты. Если не выйдешь на связь, я возвращаюсь.

Карина сняла с себя верхнюю белую накидку и надела на меня. Боец закрепил под ней лёгкую защитную панель высоко на груди; боковые ремни оставили свободными, чтобы не давить на живот. Врач передала мне гемостатический пакет, воду и рацию. Карина вложила в наружный карман моей куртки компактный пистолет, показала предохранитель и застегнула клапан.

— Доставать только если нас отрежут и не останется укрытия, — сказала она. — Палец вдоль рамы, пока не прицеливаешься. Не играй в героиню.

Я кивнула. Оружие не делало меня сильнее; только оставляло последний выход, если нас отрежут от группы.

— Никакого бега, — добавила акушер. — Галерея бетонная. Держитесь стены. При боли ложитесь на левый бок и вызываете меня.

Я кивнула. Тая уже стояла у входа в коллектор, не плакала и не выглядела маленькой. Она затянула ремень рюкзака, перехватила фонарь поудобнее и посмотрела на меня.

— Ты придёшь к дороге.

Я подняла большой палец.

— Скажи нормально, — потребовала дочь. — Не как папа с его загадками.

Я собрала воздух.

— Приду.

Слово вышло хриплым, зато моим. Карина вошла в широкий бетонный коллектор первой, Тая следом. Яков задержался у отверстия. Он упёр здоровое предплечье в бетонный край, ортез прижал к груди и только тогда стал стрелять одной рукой — редко, по видимым целям, не теряя устойчивой опоры. Когда они достигли изгиба, он посмотрел на меня в последний раз и исчез за сестрой. Я сорвала с аварийного ящика сигнальный огонь, зажгла и бросила на снег в стороне от коллектора. Красный свет окрасил белую накидку. Двое преследователей сразу повернули оружие ко мне.

— Дарина Воронова! — крикнул мужчина. — Остановитесь, и детей не тронут!

Я показала им средний палец и медленно отступила к сервисной галерее. Двое бойцов держали фланги, не позволяя погоне приблизиться. Акушер шла у моего левого плеча и каждый раз ждала, пока я сама подниму ладонь: могу дальше. Мы двигались короткими переходами от бетона к бетону, я берегла дыхание, прикрывала живот предплечьем и считала шаги до следующего укрытия. Рация ожила голосом Таи:

— Первый поворот прошли. Карина видит дорогу.

Я выдохнула. План ещё не развалился. Затем выстрел с крыши ранил одного из наших бойцов в плечо. Он рухнул за низкую стену, и акушер сразу опустилась рядом, разрезая рукав. Кровь била толчками. Второй боец зажал рану поверх её рук и оглянулся на меня.

— Выводите его к коллектору, — приказала врач. — Я остаюсь с ним до машины. Дарина, рацию не выключать. При боли или крови — на левый бок и три нажатия, я услышу.

Если я останусь, они погибнут, защищая меня. Если уйду глубже в галерею, люди Лиса последуют за самой ценной целью и дадут раненому шанс.

— К дороге, — прошептала я бойцу.

— Приказ сопровождать вас.

— Дети.

Одного слова хватило. Он посмотрел на коллектор, на раненого товарища и кивнул. Врач уже прижимала к плечу новый пакет и звала Карину по рации. Я включила маяк, закрепила прибор снаружи куртки и вошла в галерею одна. Группа Максима шла по сигналу, а за спиной трое моих детей и раненый двигались к дороге. Мне требовалось увести за собой четыре пары тяжёлых ботинок и остаться на ногах. Под сердцем лежала тяжёлая, живая тишина.

— Мы идём медленно, — сказала я ей хрипло. — И возвращаемся.

За спиной изменился ритм шагов. Люди Лиса увидели белую накидку и свернули за мной. До западного корпуса оставалось двести метров. Бетонные укрытия, маяк и обещание детям требовали от меня одного: сохранить дыхание, не сорваться в бег и довести до выхода обе жизни. Я пошла к тёмному корпусу, заставляя преследователей смотреть только на меня.