Глава 28

Я довёл Таю до северной дороги и дождался, пока дверь бронированной машины закроется за её спиной. Жёсткий ортез держал повреждённую кисть у груди, ушибленные рёбра отзывались на каждый глубокий вдох, а после сотрясения снег иногда расплывался перед глазами. Врач велел мне лежать в защищённом медбоксе и работать только через ограниченный удалённый канал. Я нарушил уже половину запретов, поэтому хотя бы не притворялся здоровым. Тая смотрела на меня через стекло так, будто уже знала: я не сяду рядом. Тринадцать лет — вполне взрослый возраст, чтобы распознать чужую ложь, и слишком детский, чтобы не надеяться, что брат всё-таки передумает.

— Ты обещал не возвращаться один, — напомнила она через приоткрытое окно. Плюшевый заяц торчал из-под ремня безопасности, фонарь она сжимала обеими руками. — Мама велела держаться вместе.

— Мама велела вывести тебя. Это я сделал. Теперь Карина отвезёт тебя к Марку, а я заберу то, ради чего нас сюда заманили.

Карина не стала поддерживать мою красивую формулировку. Она подтянула повязку раненого бойца, захлопнула окно и сказала мне:

— У тебя двадцать минут до смены ключей доступа. Если за это время не вернёшься на связь, я отправлю координаты Андрею и сама за тобой не пойду. В машине ребёнок и раненый. Они важнее твоего самолюбия.

— Моё самолюбие переживёт.

— Именно этого я и боюсь.

Машина ушла на север. Я стоял в снегу, пока красные огни не скрылись за поворотом. Нас разбросало по трём точкам: дети — на северной дороге, мама — в карьере, я — у серверного входа. Отец шёл к маме, и впервые за ночь мне хотелось поверить, что хотя бы один Воронов движется не от семьи, а к ней.

Служебный вход в серверный уровень находился под ремонтным корпусом у северной дороги, меньше чем в километре от места, где за Таей закрылась дверь машины Карины. Вскоре я уже спускался к металлическому люку. Его открыл техник из лаборатории — тот самый, который передал Максиму журнал подмены образцов и теперь расплачивался за запоздалую порядочность дрожащими руками.

— У меня не мастер-ключ, — предупредил он, пропуская меня вниз. — Только одноразовая подпись администратора для трёх контейнеров. Через восемнадцать минут система сверит токен с центральным узлом и закроется. Лис оставил приманку в первой стойке. Настоящие журналы разнесены по двум резервным массивам.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я разводил хранилища. И потому что Громов перед смертью попытался стереть не те индексы. Он был врачом, не системным инженером.

Техник видел тело Громова; время смерти попало на две записи, а пистолет и гильзы уже упаковали. Его слова ещё предстояло сверить с тем, что сохранилось на носителях.

Мы спустились на уровень ниже. Там гудели кондиционеры, пахло озоном и горячей пылью. Из двух рядов белых стоек ещё жили три секции. Техник поставил на стол ноутбук без сети, один запечатанный накопитель и пустой корпус-обманку. В дальнем ряду погас вентилятор. Гул провалился, как дыхание большого зверя, из решётки потянуло жаром.

— Нас нашли. Я открываю контейнеры и отправляю копии наружу, вы только выбираете, что спасать первым. Ничего не трогаете, — сказал техник и подсунул мне пустой корпус. — Если войдут, отдайте им это.

— Умеете успокаивать.

— Я учился у ваших родственников.

Мне хотелось открыть всё сразу и найти строку, которая объяснит пустое место отца за нашим столом. Именно такой голод Лис и кормил готовыми ответами. Я сел у ноутбука, уложив ортез на край стола. Доступ оставался только для чтения: техник открывал материалы, я называл приоритет и здоровой рукой подтверждал отправку Стефану. За спиной щёлкнул ещё один замолкающий вентилятор.

Первый контейнер открылся на медицинском журнале. В заголовке стояло: «Первичная реконструкция биографического нарратива. Руководитель — профессор Захарский». Дата — меньше трёх месяцев назад. Несколько тяжёлых сеансов, препараты, лишение сна, сенсорная изоляция и тщательно смонтированный материал.

Ниже шёл отдельный этап: «Поддерживающее закрепление и дискредитация спонтанных воспоминаний. Ответственный врач — Громов». Захарский вложил ложную версию; Громов неделями травил любое сомнение препаратами и повторением. В дозировках зияли пропуски. Техник копировал журнал, а я слушал, как рядом с фамилией отца пищит перегретая стойка.

— Скопируйте журналы выдачи препаратов отдельно, — попросил я. — С подписью аптечного склада.

— Уже. Но две партии числятся списанными раньше, чем появились в протоколах. Нужны накладные с внешнего склада.

Индикатор копирования замер на шестидесяти двух процентах. Я успел представить, как всё найденное сгорает в белом шкафу, и только тогда полоска дёрнулась дальше.

Из решётки дохнуло горячим воздухом. Техник сорвал куртку, обмотал ладонь рукавом и полез к нижней стойке. Металл обжёг даже через ткань; он зашипел, но вытянул кабель и перебросил питание на соседний блок. Свет погас. На мгновение серверная стала чёрной, и я услышал собственное дыхание — частое, злое, слишком громкое для человека, который обещал матери не геройствовать.

— Если сейчас не поднимется, берём то, что успело записаться, — сказал техник из темноты. — Остальное сгорит.

— Тогда сначала голос мамы.

— Я думал, анализ.

— Анализ уже ушёл Стефану. Мне нужна полная фраза.

Аварийный свет вспыхнул красным. Полоска снова пошла. Техник взглянул на меня так, будто впервые увидел не фамилию, а семнадцатилетнего парня, который выбирал между отцовством на бумаге и последними словами матери в обрезанной записи.

— Голос будет первым, — сказал он.

Во втором контейнере лежали медиафайлы. Исходная запись разговора мамы с Андреем занимала девять минут; версия, показанная Максиму, — сорок три секунды. Монтажный лист отмечал удалённую фразу: «Нужно вывести его из системы, не убить». Голос был настоящим, место настоящим, даже выражение лица мамы не подделали. Лису понадобилось только отрезать конец мысли и дать страху закончить предложение.

Рядом находились кадры со Стефаном, выписки из старых операций, фотографии чужих тел и отдельная дорожка с голосом Максима. Некоторые фрагменты были подлинными, другие собраны из слов разных лет. Техник показал скачок фонового шума и несовпадающую частоту сети — простые следы монтажа, которые исчезали после пережатия.

Я смотрел на лицо отца и чувствовал не облегчение, а ярость. Его ломали. Он позволил себя направить. Обе фразы были правдой и не отменяли друг друга. Другие создали условия и выбрали цели, но палец на спуске всё равно принадлежал Максиму, когда он причинял нам боль.

— Не ищите папку, которая сделает его невиновным, — тихо сказал техник. — Такой нет.

— Я бы ей не поверил.

Третий контейнер открылся на документах по детям. Поддельный анализ моего происхождения лежал рядом с исходным: вероятность отцовства Максима Воронова — девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Я перечитал фамилию один раз. Вспомнил, как отец закрывал меня собой, даже когда был уверен, что защищает чужого. Бумага не объясняла этого движения. Она только закрывала одну ложь.

Техник по очереди связался с двумя независимыми лабораториями. Их дежурные подтвердили: оба запечатанных набора исследовали отдельно и получили один результат. Третий, резервный образец не вскрывали — он оставался в сейфе. Оба заключения сразу приняли люди Стефана. Пока специалисты говорили, воздух в серверной стал горячее.

— Даже теперь он может заявить, что лабораторию купили, — сказал техник.

— Может. Поэтому забираем исходники и имена курьеров. Одной двери мало.

В соседней папке лежал план давления на семью. Четыре строки, по одной на каждого ребёнка. Возле моего имени — «захватить, использовать против Максима». Возле Таи — «ранение, изоляция, демонстрация матери». Марка собирались надолго запереть в детском секторе. Маму велели сохранить живой до признания, а риск для нерождённой девочки — использовать как рычаг.

Последняя формулировка заставила меня перечитать строку дважды. Лис знал о младшей сестре не хуже нас и всё равно превратил её сердцебиение в пункт операции. Под документом стояла электронная подпись генерала, но рядом отсутствовал исходный журнал ключа. Я отметил файл красным.

— Это надо подтвердить не только подписью, — сказал я. — Найдите, кто получал приказ по детскому сектору, кто перевозил Марка и кто закладывал заряд в карьер. Живые люди важнее метаданных.

Техник вывел список смен. Два исполнителя уже сдались группе Максима, третий находился среди раненых у галереи, четвёртый пропал со связи. Я отправил имена Андрею: задержать порознь и спросить, кто получил приказ по детскому сектору. Пусть живые рты подтвердят то, что Лис оставил на диске.

Я не помнил, сколько мне было, когда мама впервые назвала меня сыном. Она не скрывала, что не рожала меня; просто отвечала на вопросы и приходила снова, даже когда я ждал, что она исчезнет. Мне не требовалась дата, чтобы знать, кто остался.

В отдельном сообщении пришёл статус Глеба. Раны после пытки обработали: повреждённый ноготь удалили, сухожилия пальцев остались целы, нового кровотечения не было. Ушибы и травму головы продолжали наблюдать; перевозить его собирались после стабилизации дороги. Я ответил, что жив, не добавляя подробностей. Сегодня людям и без того приходилось слишком часто узнавать о нашей семье через кровь и обрывки чужих докладов.

Тая прислала короткое голосовое: «Марк со мной. Он не один. Ты тоже вернись». На фоне Марк возмущался, что ему не дают трубку и что папа обещал позвонить до тысячи. Я спрятал телефон в карман. Это была моя причина закончить работу и выйти.

Мигнул запрос от Андрея. Первая копия дошла целой. Стефан подтвердил получение медицинского контейнера и тут же потребовал сохранить записи, способные обвинить Максима. Я усмехнулся: правильный человек для хранения семейной правды обязан немного раздражать семью. В наушнике раздался голос Фаины:

— Яков, Тая и Марк вместе. Оба младших у меня. Тая спрашивает, жива ли мама. Поисковая группа вошла в контрольную.

— А ребёнок?

— По последнему докладу допплер сто двадцать четыре. Матка напряжена, крови нет. Больше врач по общему каналу не передавал.

Я записал число на тыльной стороне ладони. Сто двадцать четыре удара у младшей сестры, которой ещё предстояло родиться в эту семью и выяснить, что нормальных людей здесь не выдают. Рядом вывел: «мама жива». Чернила расплылись на мокрой коже, но дышать стало легче.

Копирование достигло последнего контейнера, когда погас ещё один ряд. Техник медленно прикрыл ноутбук до узкой щели. Воздух уже пах нагретой изоляцией.

— Центральный узел добивает охлаждение. Нас нашли.

— Лис любит приходить лично.

— Тогда сегодня он изменит привычке. У главного корпуса стреляют.

Динамик под потолком щёлкнул, и голос генерала наполнил серверную без единого шага.

— Яков, ты всегда выбирал сложный путь к материалам, которые я мог показать бесплатно.

На стене включился большой экран. Появилось изображение карьерного коридора: отец на коленях возле мамы, руки на её животе, другой мужчина сжимает грудную клетку. Звука не было, временная метка обрезана. Кадр остановился в тот момент, когда врач отвёл руку Максима.

— Она умерла у него под руками, — сообщил Лис. — Он повёл беременную жену в ловушку, позволил ей подорвать заряд, а потом решил, что может вернуть всё давлением ладоней. Ты ещё можешь спасти младших от его следующего прозрения.

Моё сердце ударило в рёбра. На изображении мама действительно не двигалась. Белая повязка на боку пропиталась кровью, лицо скрывала кислородная маска. Отец смотрел так, будто мир уже закончился. Если начать запись после её падения и оборвать прежде ответа врача, получалась убедительная смерть.

Я увеличил нижний край кадра. На записи были видны маркированный пакет крови, подогреватель и время начала переливания. Следопыт выполнял компрессии на горизонтальной жёсткой доске, врач руководил, а отец по команде смещал матку влево. За кадром мелькнула табличка с текущим временем.

— Если он её убивал, зачем там медицинская группа? — спросил я.

— Чтобы дать тебе именно этот вопрос.

— Тогда почему вы обрезали звук?

Лис помолчал на долю секунды. Ему нравились люди, которые сомневались во всём, кроме его права создавать сомнения.

— Потому что звук можно подделать.

— Как вы подделали фразу мамы и анализ ДНК?

— Как подделывает любой человек, которому нужна победа. Разница только в том, что я честен насчёт метода.

Техник незаметно повернул ноутбук ко мне: третья копия почти ушла. Другой рукой он подключил обратный канал к линии Лиса и поднял два пальца — попросил ещё немного времени. Я продолжил разговор, заставляя генерала слушать собственный голос.

— Вы сделали так, что отец перестал отличать память от ваших роликов. Это тоже всего лишь метод?

— Максим хотел быть оружием. Я дал ему цель.

— Он был Вороновым и до вас. Его власть, деньги и люди существовали раньше вашей системы.

— Но Мёртвого создал я.

— Нет. Вы нашли раненого человека и решили, что отсутствие семьи делает его пустым. Ошиблись в объёме пустоты.

Техник нажал клавишу. Обрезанный ролик дёрнулся и вернул скрытые секунды: компрессии остановились, врач коснулся маминой шеи и поднял большой палец. Монитор показал ритм. Затем другой датчик поймал сердцебиение ребёнка.

Я не успел почувствовать облегчение. Дверь в серверную взорвалась внутрь, ударившись о стопор. Двое бойцов Лиса вошли в дыму. Техник упал за стойку, я перевернул стол и потянулся к оружию, но первый автомат уже смотрел мне в грудь.

— Накопитель на пол, — приказал боец. — Медленно.

Я положил один корпус перед собой. Это была пустая оболочка, приготовленная техником, но человек Лиса не мог знать разницу. Настоящий накопитель лежал в защитном кармане под столешницей; ещё две копии уже ушли наружу.

— Руками к стене.

Я поднялся, не споря. Семнадцатилетний парень не становится сильнее двух автоматчиков только потому, что злится за мать. Первый наклонился к оболочке, второй остался у двери. Техник нажал аварийную кнопку, и между рядами опустилась противопожарная штора. Она не остановила пулю, зато разделила линию огня.

Карина появилась в сервисном люке справа — обещание не возвращаться за мной она, разумеется, выполнила ровно наполовину. Осталась за бетонной стеной, бросила дымовую шашку через люк, открыла боковой замок и крикнула:

— Три секунды, Яков!

Я ударил ближнего бойца краем пустого накопителя по запястью, нырнул за штору и вытащил техника через люк. Пули пробили металл над нами. Карина закрыла створку, заблокировала привод и сразу побежала по узкому проходу, не оглядываясь.

— Копии? — спросила она.

— Две снаружи, одна у меня. Тая?

— С Марком и Фаиной. Твоя мать в машине, сердце восстановили. Младшая — сто восемнадцать и растёт. Если ещё раз заставишь меня выбирать между тобой и двумя детьми, я сломаю тебе обе ноги после победы.

— Это признание в любви?

— Это медицинский план.

Мы вышли у ремонтного бокса. До госпиталя было далеко, но реанимационная машина шла по северной дороге и скоро должна была пройти контрольный пункт рядом с нами. Техник остался с группой Андрея, чтобы дать показания и сравнить копии. У стены ждала бронированная служебная машина, на которой Карина вернулась к серверному входу. Я потянулся к водительской двери, и она молча перехватила меня за здоровое плечо.

— После сотрясения и с одной рабочей рукой ты никуда не поведёшь. Садись справа. И не спорь: они уже вышли из карьера.

Я устроился на пассажирском месте, пристегнулся здоровой рукой и прижал ортез к груди, чтобы его не било на поворотах.

— Перехватим у пункта. Мне нужно передать физический носитель.

— Кому?

— Не отцу. Стефану через независимую группу. Отец получит доступ, когда копии будут защищены и от Лиса, и от него самого.

Карина улыбнулась краем рта.

— Вот теперь похож на человека, которому можно доверить архив.

На контрольном пункте горел один прожектор. Карина остановила нас за бетонным ограждением, не перекрывая путь конвою. Реанимационная машина приближалась по дороге с включёнными сигналами, за ней шёл броневик охраны. Между деревьями уже виднелись огни госпиталя, когда из будки вышел человек в форме людей Максима и поднял жезл, требуя остановиться.

Конвой не снизил скорость. Тогда мужчина отбросил жезл и достал оружие из-под куртки. На рукаве белел прямоугольник ткани с торчащими нитками — шеврон Лиса срезали наспех, оставив у шва тёмный угол. Он целился не в кабину, а в боковую дверь реанимации.

Через усиленное боковое стекло я увидел отца у головы мамы: пристёгнутый, без оружия, он повернулся на движение у поста, но остался на месте. Двери реанимации не открылись.

Карина уже держала нашу машину за бетоном. Я распахнул пассажирскую дверь с защищённой стороны и остался на колене у порога: бежать по снегу с качающимся после удара полом под ногами было бы верным способом промахнуться. Повреждённую кисть в ортезе прижал к рёбрам, здоровое предплечье опёр о дверную раму и только тогда вытащил пистолет. Нападавший поднимал оружие к боковому стеклу реанимации. Я целился в центр видимой части корпуса и сделал один выстрел с упора. Пуля вошла в плечо, рука дёрнулась, пистолет упал на снег. Бойцы из броневика прикрытия вышли с защищённой стороны и обезоружили мужчину, а реанимационная машина продолжила путь, не снизив скорости.

Броневик задержался у бетонного ограждения на несколько секунд. Начальник группы открыл дверь с защищённой стороны, и я передал ему запечатанный накопитель вместе с квитанцией техника.

— Независимой группе Стефана. Лично. На носителе медицинские журналы, исходники монтажа и настоящие анализы ДНК. Две копии уже снаружи, но часть записей неполная.

— Воронову доступ давать?

— После регистрации. И ничего не удалять из того, что обвиняет его самого.

Из реанимационной машины включили внешний канал. Голос врача перекрывал ветер:

— Яков, мать с восстановленным кровообращением, давление семьдесят четыре на сорок шесть на второй дозе крови. Сердцебиение плода сто двадцать четыре, наружного кровотечения и регулярных схваток нет. До операционной шесть минут. Разговоры не продолжаем.

— Она слышит?

— Реагирует на боль, сознание угнетено. Мы не задерживаемся.

— Передайте ей: Тая и Марк вместе. Я тоже жив.

— Передам, если это не помешает лечению.

Отец больше не высовывался. Через стекло я увидел только его ладонь на краю носилок — там, где мама могла сама до неё дотянуться, если придёт в сознание. Мне хотелось ворваться в салон, нащупать её пульс, потребовать объяснений, заставить его наконец назвать меня сыном без паузы. Но машина уже уходила к операционной.

Я свернул к машине Карины и проводил конвой взглядом. В кармане оставалась квитанция о принятом носителе, на ладони — цифры сердца младшей сестры, в наушнике — голоса Таи и Марка, споривших о том, кто первым поговорит с мамой.

В кармане завибрировал телефон. Тая прислала фотографию Марка с кружкой и подпись: «Мы ждём». Я спрятал телефон, вернулся на пассажирское место и назвал Карине северный бункер. За реанимационной машиной я не пошёл: у мамы были врачи и отец, а Тая с Марком ждали человека, который обещал вернуться. Карина повела машину по другой ветке дороги. На первом повороте меня снова замутило, и я закрыл глаза, не притворяясь перед ней сильнее, чем был.