Глава 27

Первую подпорку сапёр поставил в том месте, куда я уже собирался шагнуть. Он молча упёр ладонь мне в грудь, остановил и только потом показал фонарём на трещину над головой. Из неё сыпалась тонкая струйка песка. Ещё один шаг мог превратить спасение в новый обвал.

— Воронов, назад. Здесь я командую, — сказал он без вызова, будто напоминал номер инструмента. — Следопыт, маяк. Левый канал. Стрелки, осмотрите боковой ход. Врач, связь с пострадавшей не терять.

Я отступил. Каждая мышца требовала сорвать с дороги бетон, металл и людей, которые двигались слишком медленно. Всю взрослую жизнь я принимал скорость за силу: если любишь, ломай дверь первым; если боишься, заставь всех бояться сильнее. Сейчас за дверью лежали Дарина и наша нерождённая дочь, и моя поспешность могла убить обеих.

— Канал чистый на двадцать метров, — доложил следопыт, сверяясь с приёмником. — Сигнал ниже нас на метр семьдесят. До контрольной комнаты шестьдесят два по коридору, но перекрыт лестничный пролёт. Вентиляционная ветка проходит справа.

Врач держал рацию у рта и считал вместе с Дариной интервалы между ответами. Один щелчок каждые пятнадцать секунд. Она оставалась в сознании, но паузы становились длиннее. Камера показывала серое лицо, тёмные губы и упрямо открытую правую ладонь на животе. Левой она давила повязку на боку.

— Дарина, не закрывайте глаза, — повторил врач. — Скажите, если можете: боль в животе усиливается?

В динамике прошелестел воздух, потом едва слышно прозвучало:

— Нет.

Один настоящий звук её голоса разрезал меня точнее выстрела. Я потянулся к рации, но врач отвернул её от моей руки.

— Ей нужны короткие вопросы. Не признания. Назовите детям время и место, если хотите помочь.

Я заставил себя смотреть на часы.

— Марк в северном бункере, рядом Фаина. Их только что видели по связи. Тая уже в машине на северной дороге. Яков довёл её до транспорта и остался у служебного маршрута. Дарина, сейчас ноль два семнадцать. Мы у вентиляционной развилки. До тебя пятьдесят восемь метров.

Она нажала один раз. Ответ. Больше ничего. В боковом ходе следопыт нашёл пистолет. Оружие лежало у стены, запорошенное цементной пылью; на рукояти темнела кровь, а магазин был почти полон. Он поднял его в перчатке и спросил, принадлежит ли Дарине. Я узнал потёртость возле предохранителя раньше, чем успел ответить.

Когда-то — или в той версии прошлого, которой меня кормили, — её палец лежал слишком высоко на спуске, и я поправлял хват. На секунду возникло летнее солнце, запах оружейной смазки и раздражённое: «Не командуй моей кистью, Максим». Картинка исчезла, не успев стать сценой.

Я не назвал это памятью. Слишком многие обломки в моей голове уже оказывались чужим монтажом. Запах мог вернуть реальный эпизод, а мог поднять подсунутый образ. На рукояти темнела кровь Дарины — вот чему я верил сейчас.

— Упаковать как вещдок, — приказал я. — Отдельный пакет, отметка времени и места. Не стирать кровь. Направление ищем по маяку и следам, не по моим ощущениям.

Следопыт коротко кивнул. Никто не посмотрел на меня с жалостью. Пакет защёлкнулся, и группа двинулась дальше без единого вопроса о моих видениях.

Сапёр отправил в вентиляционный ход гибкую камеру. На экране проплыли кабель, куски бетона, край синей коробки, затем перекошенная металлическая дверь. За ней виднелось одеяло и рука Дарины. Балка над нишей держалась на одном разрушенном креплении.

— Если тянуть дверь, балка просядет, — сказал сапёр. — Сначала разгружаем верх, потом разжимаем металл у сапога. Двенадцать минут при хорошем раскладе.

— У неё нет двенадцати.

Врач поднял на меня глаза.

— У неё есть столько, сколько мы не отнимем неправильным движением. Давление по браслету семьдесят восемь на сорок восемь, пульс сто тридцать два. Она в сознании, дышит сама. Повязка замедляет кровь, но снова промокает, давление падает. Мы подали кислород и тепло. Дёрнете балку — получите две смерти. Отойдите.

Слово «выбирайте» сегодня звучало повсюду. Дарина возвращала им себе жизнь; врач возвращал мне границы власти. Я кивнул сапёру.

— Делайте правильно. Я выдержу.

Через вентиляционный канал протолкнули кислородный шланг, манжету и портативный допплер. Приборы по одному исчезали в серой щели — туда, где лежали моя жена и ребёнок, к которым я ещё ни разу не обратился по имени. Полный монитор в нише не поместился. Акушер из госпиталя вела Дарину по видеосвязи, показывая, куда приложить датчик и как не спутать два сердца.

Сначала динамик прошипел помехами. Потом поймал учащённый материнский пульс, и мне пришлось смотреть, как рука Дарины передвигает датчик по животу ещё на два пальца. И тогда через помехи пробился другой, торопливый стук. Сто двадцать восемь. Я закрыл глаза только на один удар: дочь была жива, но завал не стал от этого легче.

Дарина двумя щелчками ответила, что крови или жидкости между ног нет. Матка была напряжена, но боль не складывалась в регулярный ритм. В госпитале всё равно готовили кровь, ультразвук, операционную и набор для экстренного родоразрешения. Надежда врача не была планом; планом была готовность.

Пока сапёр ставил телескопические стойки, стрелки вывели из бокового хода раненого преследователя. Тот самый мужчина стонал за завалом, и один из моих людей спросил, оставлять ли его до конца извлечения. Я видел на его рукаве знак Лиса, видел кровь Дарины на бетоне и слишком легко мог произнести привычное «пусть лежит».

— Забрать после неё, если конструкция позволит. Оружие снять. Перевязать. Он свидетель.

— А если не позволит?

— Тогда медик решит, кого можно вывести без риска для основной пациентки. Не я.

Сапёр услышал и ничего не сказал. Вскоре он поставил второго стрелка к подпорке у раненого: обе ветки держала одна плита. Мужчина Лиса застонал, мой боец выругался и всё равно затянул ему повязку.

Разбор шёл по сантиметру. Гидравлический разжим поднял край плиты, деревянные клетки приняли нагрузку, следопыт удалял мелкие обломки руками. После каждого движения сапёр следил лазерным уровнем за трещинами. Я носил подпорки и выполнял команды, не приближаясь к рычагу, пока меня не звали.

— Максим, — прошелестело в рации.

Я оказался рядом с врачом прежде, чем тот успел ответить.

— Слышу.

— Дети.

— Марк кашлянул два раза и отказался пить сироп, пока Фаина не пообещала дать ему печенье. Тая перевязала бойцу руку и теперь спорит с Яковом, кто первым позвонит тебе. Яков уже трижды связался с водителем. Все трое в безопасности.

На экране её рот дрогнул. Возможно, это была улыбка, возможно — боль. Дарина коснулась живота, и допплер снова поймал торопливый ритм девочки.

— Четыре, — выдохнула она.

— Да. Четверо. Я считаю правильно.

Я хотел добавить, что больше никогда не потеряю ни одного. Слова уже поднялись к горлу — большие, невозможные. Я проглотил их. Дарина услышала только дыхание и снова нажала один раз.

Через девять минут сапёр добрался до контрольной стены. Он вырезал прямоугольник в тонкой технической панели, просунул внутрь распор и зафиксировал балку. Врач первым пролез в отверстие, волоча сумку с кислородом, монитором, согревающей системой и двумя дозами низкотитровой цельной крови группы O. Я полез следом, но сапёр снова остановил меня.

— Только врач. В нише тесно. Вы войдёте, когда освободим дверь.

— Она увидит меня.

— Она увидит камеру. Если вы займёте место инструмента, мы потеряем ногу или балку. Решайте, что ей нужнее.

Я остался у отверстия. На мониторе белая перчатка нашла центральный пульс, другая поставила датчик на палец. Цифра сатурации медленно добралась до девяноста двух. Кожа Дарины на экране всё равно казалась серой. Врач назвал главное: пуля прошла через мышцы верхнего правого бока; явных признаков проникновения в грудь или живот нет, но повязка промокает, значит, кровопотеря уже значительная. Стопа под зажавшей её дверью оставалась живой и тёплой; тяжёлого размозжения не было.

Вместо нового доклада я смотрел, как он режет ткань вокруг раны, усиливает давление гемостатиком и накладывает новый бинт. Катетер вошёл в предплечье, по прозрачной трубке пошёл совсем небольшой объём согретого раствора. Пакет крови врач подсоединил к подогревателю, но пока не открыл: повязка держалась, а систему ещё предстояло вынести через узкий металлический проём. Кровь пойдёт перед самым перемещением. Сейчас — кислород, тепло, малый объём согретого раствора и освобождение. Мой вопрос «почему не сейчас» так и остался внутри, где ему и было место.

Акушер по связи попросила не укладывать Дарину на спину. Врач подложил справа свёрнутое одеяло, сохраняя наклон на левый бок. Допплер снова вернул мне сто двадцать четыре удара. Я не превратил их в обещание. Просто остался у отверстия и слушал, как девочка пока ещё переносит эту ночь лучше всех взрослых.

Когда гидравлический разжим вошёл между дверью и бетоном, Дарина стиснула зубы. Врач дал обезболивание в дозе, согласованной с акушером, предупредил о каждом движении и велел не тянуть ногу самостоятельно. Сапёр поднял металл на три сантиметра, затем на пять; следопыт вытащил сплющенный ботинок, не поворачивая голень.

— Свободна, — сказал он.

Слово должно было принести облегчение. Вместо этого монитор издал новый сигнал: давление упало до шестидесяти восьми, пульс стал нитевидным. Кровопотеря, исходная анемия и гипотермия догнали Дарину при перемещении. Она открыла глаза, попыталась вдохнуть и посмотрела прямо в камеру.

— Не спать, — потребовал врач. — Дарина, назовите своё имя.

Губы шевельнулись без звука. Правая рука соскользнула с живота. В 02:31 врач открыл первую согретую дозу крови и вслух назвал время только для записи. Потом коротко потребовал щит и жёсткую доску. Люди ускорились, но не заметались: сапёр удерживал балку, двое просунули под Дарину вакуумный матрас, врач не выпускал из поля зрения повязку и венозный доступ. Её вынесли из ниши с сохранением левого наклона, накрыли активным согревающим одеялом и дали кислород.

Я наконец оказался рядом. Дарина смотрела мимо меня, зрачки реагировали медленно. Я взял её пальцы только после короткого кивка врача и почувствовал холод кожи, слабое движение и страх, который невозможно было перепутать ни с одной записью.

— Три ребёнка в машине, четвёртая с тобой, — сказал я. — Врач рядом. Кровь идёт. До выхода сорок семь метров. Держись за числа, если не можешь за меня.

Она чуть сжала пальцы. Затем монитор показал замедление ритма, и врач резко отодвинул мою руку.

— PEA: ритм на мониторе есть, центрального пульса нет. Время 02:33. На жёсткую доску. Компрессии сейчас.

Шесть человек увидели одно и то же: линия на экране ещё двигалась, а пульса под пальцами врача уже не было. Никто не потратил ни секунды на спор.

Дарину уложили на спину на горизонтальную жёсткую доску. Следопыт начал компрессии, врач обеспечил проходимость дыхательных путей и начал вентиляцию мешком с кислородом, один стрелок продолжил давить на рану. Мне приказали встать слева и обеими руками смещать матку влево, освобождая крупные сосуды.

— Ладони сюда. Давление постоянное, не на ребёнка, а уводите матку в сторону, — показал врач. — Не отпускайте, пока не скажу.

Я подчинился. Под руками была тёплая тяжесть её живота, внутри которого жила девочка. В нескольких сантиметрах другой человек ритмично сжимал грудную клетку моей жены. Всё во мне требовало поменяться местами, сделать сильнее, быстрее, забрать процесс себе, но сила здесь состояла в точном выполнении чужой команды.

— Не разряжать. Компрессии и кровь не останавливать. Максим, матку влево — ровнее.

Я поправил ладони. Под ними жила наша дочь; рядом чужие руки ломали привычный ритм тела Дарины, чтобы заставить сердце вернуться. Мешок с кислородом мягко щёлкал у её лица. Пакет согретой крови медленно опадал.

Вторая вена не приняла катетер. Врач ввёл внутрикостную иглу в плечо; термометр показал тридцать четыре и одну, и другой медик уже подкладывал под одеяло свежую грелку, подключая вторую дозу крови. Пакет медленно опадал над серым лицом Дарины. Я держал матку влево и видел, как каждый человек рядом делает одно точное движение, не оставляя смерти свободной секунды.

При очередной короткой проверке ритма врач скользнул датчиком карманного УЗИ по груди и верхней части живота. Это был осмотр матери, не акушерский допплер; к сердцу ребёнка никто не возвращался, пока кровообращение Дарины не восстановили.

— Явной крови в полостях нет. Сейчас главные враги — кровопотеря и холод. Дальше разберётся операционная. Компрессии продолжать.

Из динамика акушер ответила сразу:

— Мать первая. Ручное смещение продолжать. Сердце ребёнка ищем только после возврата кровообращения.

Счёт бил по бетону. Следопыта сменил стрелок, не дав тишине растянуться. Врач ввёл препарат, поправил маску. Я не смотрел на часы. Смотрел на лицо жены и держал ладони там, куда велели, хотя каждая мышца требовала схватить её совсем иначе.

Вспыхнула память: Дарина смеётся и сама кладёт мою руку на живот. Тая? Марк? Чужой ролик? Образ исчез. Сейчас под ладонями была настоящая тяжесть, а рядом человек считал вслух.

— Ритм. Компрессии стоп.

Три секунды оказались длиннее всех ночей без неё. Врач коснулся шеи.

— Кровообращение восстановлено в 02:36. Пульс слабый, но есть. Компрессии не возобновлять. Давление пятьдесят восемь на тридцать четыре, продолжаем вторую дозу. Дыхание поддерживаем.

Я не сразу понял, что мне разрешили убрать руки. Пальцы будто приросли к её животу. Врач сам коснулся запястья и отвёл меня в сторону, чтобы поставить датчики.

— Отпустите. Теперь мы несём.

Я разжал ладони. Это оказалось труднее любого выстрела. Дарина не очнулась сразу, но её тело начало возвращаться прежде сознания: редкий самостоятельный вдох, движение руки на боль, живая реакция зрачков. Давление понемногу поднималось вместе с согретой кровью, температура — под одеялом и химическими грелками. Врач назвал для журнала время без пульса — около трёх минут, с немедленно начатыми компрессиями. Для меня эти минуты не закончились в 02:36; они остались между двумя ударами её сердца, как провал, через который мы всё ещё падали.

Только после того, как возвращённый пульс Дарины удержался, акушер разрешила искать сердцебиение дочери. Допплер долго выдавал помехи и материнский ритм. Я стоял так близко, что видел дрожь в пальцах врача, хотя её голос оставался ровным. Наконец из шума выделился другой стук — медленный, отдельный.

— Девяносто восемь. Сердце ребёнка замедлилось после того, как матери не хватало кровотока. Поддерживаем её дыхание и давление, через две минуты слушаем снова. Эвакуацию не задерживаем.

Девяносто восемь было слишком мало по сравнению со ста двадцатью четырьмя, за которые я держался у завала. Я смотрел на цифру и уже видел приговор. Акушер оборвала это движение мысли: сейчас дочь зависела не от моего страха, а от крови, снова проходившей через тело матери. Значение имела не одна цифра, а то, поднимется ли следующая.

— Что от меня нужно?

— Дайте нам нести её. И держите госпиталь на линии.

После восстановления кровообращения Дарину уложили с устойчивым наклоном влево: свёрнутые одеяла под правым боком не позволяли увеличенной матке давить на крупные сосуды. Носилки поставили на низкую спасательную тележку. Один человек поддерживал дыхание, второй следил за кровью и давлением, сапёр расчищал колёсам путь. Я шёл рядом, а не командовал, и повторял операционной только то, что требовалось для встречи пациентки: беременность около шести месяцев, касательное пулевое ранение верхней части правого бока, кровопотеря, холод, три минуты без пульса, немедленная СЛР и восстановленное кровообращение на согретой крови.

Через две минуты допплер дал сто десять. Ещё один замер — сто восемнадцать. Эти числа не обещали спасения, но двигались в правильную сторону. Регулярных сокращений матки и наружного кровотечения не было; акушер всё равно предупредила, что это не исключает отслойку плаценты. В госпитале хирургическая и акушерская бригады ждали вместе, а ультразвук должны были сделать сразу после доставки. Никто не называл это победой. Нас просто стало снова двое, кого ещё можно было довезти живыми.

Снаружи нас встретил снег и две машины. Первая была реанимационной: подогрев, аппарат вентиляции, монитор, место для акушера. Вторая везла охрану. Водитель уже получил очищенный маршрут; два поста Лиса разоружили люди, которые выбрали свидетельствовать, а не умирать за генерала.

— Я еду с ней, — сказал я.

Врач не спорил с желанием, но поставил условие:

— Сядете у головы, пристегнётесь и не тронете системы. Если начнём повторную реанимацию, выйдете по первой команде. Никакого оружия в салоне.

Я отдал пистолет начальнику группы. Оружие Дарины в пакете отправили отдельно, вместе с фотографиями следов, схемой зарядов и записью времени. Даже сейчас следы были важны: Лис слишком долго превращал человеческую боль в историю, которую удобно рассказать первым.

Перед тем как двери закрылись, рация ожила голосом Фаины. Марк требовал увидеть мать и уже понял, что взрослые отвечают слишком осторожно. Я попросил дать ему трубку.

— Папа, мама опять спасает всех? — спросил он сонно.

Для Марка геройство ещё казалось способом не бояться. Я посмотрел на Дарину под маской, на кровь, входящую через подогреватель, и на акушерский датчик.

— Маму сейчас спасают врачи. Она ранена, но её уже везут в больницу. Ты побудешь с Фаиной, пока приедут Яков и Тая. Потом я позвоню.

— А сестричка?

— Сердце бьётся. Врачи слушают его всё время.

Марк помолчал, потом серьёзно сообщил, что будет считать до нашего звонка, но больше тысячи не умеет. Я пообещал позвонить раньше, если смогу, и не добавил ни одного невозможного «всё будет хорошо».

Тая вышла на связь следующей. Она не плакала, однако голос дрожал так, что первые два слова пришлось повторить.

— Мама живая?

— Да. Сердце снова бьётся. Её везут к хирургам.

— А маленькая?

— Слышим её сердце.

Тая шумно втянула воздух, выругалась на разряженный телефон и спросила, где Яков. Фаина ответила вместо меня: он задержался на служебном уровне, потому что получил доступ к архиву.

Слово «архив» вернуло войну в салон. Пока мы вытаскивали Дарину, Лис продолжал держать людей, серверы и часть вооружённых постов. Я мог отдать приказ штурмовать все сектора, но рядом лежали последствия моих прежних приказов. Я выбрал другое.

— Связать Стефана и Андрея. Запретить уничтожение носителей. Лиса взять живым. Любая команда от моего имени подтверждается вторым каналом и кодом начальника группы. Я еду в госпиталь и не меняю маршрут ради штаба.

Начальник группы подтвердил. Это оставляло мятеж другим людям, а мне — место рядом с женой, которой я однажды уже предпочёл систему. Возможно, Лис рассчитывал именно на старую привычку: власть всегда прежде семьи. Ему придётся познакомиться с другой расстановкой приоритетов.

Машина тронулась. На первом повороте давление Дарины снова снизилось, и врач ускорил переливание крови, приподнял край повязки и ультразвуком осмотрел правую плевральную полость. Свободной жидкости не было. Акушер сообщила, что сердце девочки держится на ста двадцати двух; матка напряжена, но без повторяющегося рисунка.

Я сидел у головы Дарины, пристёгнутый к стене, и не касался её, пока врач не разрешил вложить два пальца в открытую ладонь. Веки дрогнули. Не знаю, слышала ли она, поэтому назвал только дорогу и живых детей:

— Мы в машине. До операционной восемнадцать минут. Три минуты без пульса, сердце вернулось после крови, кислорода, компрессий и тепла. Девочка — сто двадцать два. Марк, Тая и Яков живы.

Дарина сжала мои пальцы так слабо, что движение можно было принять за тряску дороги. Я оставил руку там, где она сама её удержала, и следил за её дыханием.

Впереди открывались ворота госпиталя. Хирург и акушер уже ждали у въезда в приёмное отделение. Когда двери машины распахнулись, я первым убрал руку с прохода и отступил к стене.