Глава 26

Сервисная галерея шла к западному корпусу почти по прямой, но я двигалась от одной бетонной опоры к другой, как велела врач. Не бежала. Считала вдохи, прислушивалась, не становится ли тяжесть в животе ритмичной, и каждые несколько шагов касалась рации на груди. За мной шли четверо; по звуку различались тяжёлые ботинки, короткие команды и осторожность людей, которым приказали взять меня живой.

— Дарина, это поисковая группа, — сказал голос в наушнике. — Если слышишь, нажми передачу один раз.

Я нажала. Через помехи почти сразу пришёл голос Максима — спокойный, точный, без требований поверить ему.

— Двигайся вдоль стены к северной лестнице. Мы уже близко. Не выходи на открытый настил.

Впереди вспыхнул луч фонаря. Один из людей Лиса уже перекрыл лестницу. Я нажала дважды.

— Не можешь выполнить?

Один щелчок. На секунду мне захотелось ответить, объяснить, что вижу, спросить, где дети. Паника перехватила звук, хотя воздух проходил свободно. Я прижала ладонь к груди и заставила дыхание замедлиться. Сейчас молчание было способом не выдать позицию. Рация снова ожила, на этот раз говорил незнакомый мужчина.

— Я сапёр группы. Справа от вас должна быть техническая площадка и красный кабель вдоль пола. Заряды свежие, установлены людьми Лиса. Не касайтесь кабеля. За площадкой есть лестница вниз, в железобетонный инспекционный коридор. Он выведет к северному склону.

Я увидела кабель. Яркая изоляция почти не запылилась, крепления блестели новым металлом. Провода и взрывчатку установили недавно: Лис готовил карьер как ловушку заранее.

Галерея была построена для грузовых вагонеток, поэтому между опорами оставались широкие открытые пролёты. Слева темнели рельсы, справа тянулась бетонная стена с нишами для рабочих. Я выбрала путь по нишам: двенадцать шагов, остановка, ладонь на животе, ещё двенадцать. Такой темп казался мучительно медленным, но именно он не давал сорваться в панику и отдать ребёнка усталости.

Перед выходом врач объяснила: после сильного стресса матка может напрягаться нерегулярно, однако повторяющаяся боль, кровь или подтекание жидкости требуют немедленной остановки. Я проговаривала признаки про себя, отделяя наблюдение от страха. Тяжесть оставалась постоянной, девочка двигалась, дыхание восстанавливалось после каждой короткой дистанции. Пока факты говорили, что мы можем продолжать.

Рация коротко пискнула. Карина прислала: «Коллектор пройден. Тая у дороги. Яков с ней. Машина Фаины идёт навстречу». Я прочитала дважды и сохранила, не отвечая голосом. У меня больше не было обязанности умереть, чтобы они успели. Требовалось лишь продержаться до группы Максима и не привести преследователей обратно.

До двери инспекционного коридора оставалось метров тридцать. Я подняла белую накидку повыше, чтобы преследователи не потеряли цель, и пошла к противоположной опоре, уводя их от входа. Потом бросила сигнальный огонь за старый конвейер. Красный свет заметался по стенам, тени раздвоились.

— Она справа! — крикнул кто-то.

Я развернулась и быстро пересекла открытый участок. Не больше десяти шагов. На восьмом раздался выстрел. Удар пришёл в верхний правый бок, у края защитной панели. Меня развернуло, плечо встретилось с бетоном. Боль вспыхнула под мышкой и растеклась вдоль рёбер, но воздух не исчез. Я опустилась за опору, не падая на живот.

Первой мыслью была не рана. Я положила обе ладони на округлую твёрдость под курткой и ждала. Секунда, вторая. Девочка толкнулась слева, затем ещё раз. Между ног не было тепла, живот не сжимался волнами. Только после этого я коснулась бока.

Пуля прошла по касательной, задев верхнюю часть правого бока вдали от матки. В груди не булькало, воздух входил глубоко, хоть каждый вдох и резал бок, но насколько сильно разорвало мышцы, я понять не могла. Кровь шла слишком быстро. Панель изменила угол, а стрелок, выполняя приказ взять живой, целился в сторону от живота. Это спасло дочь; меня — ещё нет.

Я вытащила из кармана гемостатический пакет, зубами открыла упаковку и плотно прижала сложенную салфетку к каналу раны. Затем обмотала верх корпуса широким эластичным бинтом, не затрагивая живот. Давление замедлило кровь, однако верхний слой снова темнел у меня под ладонью. Я не знала, что задето внутри; знала только, что холод подбирается слишком быстро.

Кровь сначала грела ладонь, потом остывала на пальцах. Белая накидка Карины расцветала сбоку тёмным пятном, слишком заметным даже в полумраке. Я сорвала нижний край ткани и затолкала его под ремень, оставив снаружи чистую полосу: пусть стрелок ещё секунду думает, куда ушла раненая. В животе лежала прежняя тяжесть, отдельная от боли в боку. Я держалась за это различие и за бетон под спиной — две вещи, которые не могли соврать.

Пальцы, которыми я затягивала бинт, были в крови. Ими же я расстегнула клапан второго кармана и достала компактный пистолет, который перед разделением дала Карина. На рукояти остались тёмные полосы. Стрелять и одновременно держать давление на ране я не смогла бы, но теперь у меня был последний ответ на чужие руки у живота.

В рации Максим повторял моё имя. Я нажала трижды — код ранения в бок. Врач сразу спросил, могу ли глубоко вдохнуть, двигалась ли дочь после выстрела, нет ли крови, жидкости или ритмичной боли. Один щелчок. Ещё один. Два — нет. Слова отнимали у него секунды, мои пальцы оставляли их нам.

Я направила камеру на повязку. Врач не стал угадывать сосуд по дрожащему изображению: велел не снимать первый слой, добавить сверху ещё материал, лечь, если укрытие позволит, и не пить перед возможной операцией — только смочить губы. До группы оставалось три минуты.

Максим уже передавал в госпиталь время выстрела и требовал свободный реанимационный зал. Впервые его голос двигал не меня, а машины, врачей и кровь навстречу мне. Головокружение отступило, когда я прижалась спиной к опоре и сделала четыре медленных вдоха. Пульс оставался быстрым, но сознание ясным. Под ладонью дочь сменила положение. Страх не исчез; перестал только кричать о смерти на каждом вдохе.

За опорой послышались шаги. В безопасной комнате такое ожидание ничего не стоило; на расстоянии выстрела оно разрасталось до вечности.

— Дарина! — крикнул командир преследователей. — Вам нужен врач. Мы не тронем детей, если выйдете.

Я посмотрела на дверь инспекционного коридора. Чтобы добраться до неё, требовалось пройти пятнадцать метров по открытому настилу. Стрелок уже знал мой темп и белую накидку. Вторая пуля могла войти ниже.

Чтобы снять накидку и набить её обломками утеплителя, понадобились обе руки. Я поставила пистолет у стены, где цементная пыль сразу села на окровавленную рукоять, и повесила ложную фигуру на длинную металлическую рейку. Медленно высунула из-за бетона. Выстрел пробил ткань на уровне груди. Пока стрелок передёргивал затвор, я бросила ложную фигуру влево и пошла вправо, низко пригнувшись, но не складывая живот. За оружием не вернулась: пятнадцать открытых метров уже нельзя было пройти в обратную сторону.

Пятнадцать метров закончились прежде, чем мир успел снова выстрелить. Я вошла в дверь, закрыла тяжёлую створку и опустила механический засов. Он не остановит автомат надолго, зато подарит время.

Инспекционный коридор уходил вниз под площадку. Здесь было теплее, пахло сырой землёй, машинным маслом и свежей взрывчаткой. Красный кабель шёл по потолку к распределительной коробке. На стене висела новая схема зарядов с отметками Лиса: западный склон, галерея, аварийный выход. Они собирались обрушить комплекс вместе с теми, кого заманят внутрь. Я сфотографировала схему на маленькую камеру рации и отправила группе. Сапёр ответил сразу:

— Вижу. Не трогайте общий детонатор. Справа должна быть синяя коробка локального теста. Можно подорвать один заряд у входа и перекрыть преследование, но только по моей команде. Сначала найдите защитную нишу.

— Нет! — Голос Максима прорезал канал. — Никаких зарядов. Оставайся за дверью, мы подходим.

Я почти усмехнулась. Командир снова пытался спорить с человеком, который знал больше него.

— Воронов, не мешайте связи, — отрезал сапёр. — Если дверь вскроют раньше нас, локальное обрушение безопаснее перестрелки. Решение принимает она после инструкции.

В наушнике повисла пауза.

— Принято, — сказал Максим наконец. — Дарина, выбираешь ты.

Снаружи ударили по двери. Засов выгнулся. Я двинулась дальше. Каждое движение отзывалось в боку, но давление держало кровь. Живот снова напрягся, и я остановилась, прислонившись левым плечом к стене. Волна длилась меньше минуты, не усиливалась. Девочка шевельнулась. Я смочила водой сухие губы, не глотая, и дождалась, пока мышцы расслабятся.

Перед глазами возник Марк с печеньем и папиной рубашкой. Тая, идущая в коллектор сама, с фонарём в руке. Яков, который потребовал нормального обещания. Трое рождённых детей уже двигались друг к другу. Четвёртая оставалась со мной, и это запрещало красивую смерть гораздо убедительнее любых клятв.

— Мы возвращаемся, — прошептала я дочери. Голос был едва слышен, но принадлежал мне.

Коридор вывел в небольшую контрольную комнату. В стене — узкая смотровая щель, за ней техническая площадка. Справа действительно находилась синяя коробка, рядом ручной переключатель с пломбой. Под бетонным столом была защитная ниша, рассчитанная на аварийный выброс породы. Толстая дверь закрывалась изнутри. Я передала сапёру изображение.

— Подтверждаю, — сказал он. — Синяя коробка управляет тестовым зарядом у входной опоры, около четырёх килограммов. Он обрушит только лестничный пролёт. Снимите пломбу, поверните ключ на четверть, нажмите жёлтую кнопку и сразу в нишу. До взрыва восемь секунд.

— Она не будет этого делать, — снова сказал Максим.

Я нажала передачу и вытолкнула два слова:

— Буду. Выбор.

В наушнике стало тихо.

— Тогда слушай сапёра, — ответил он. — Не меня.

Дверь коридора за моей спиной прострелили возле замка. Металл застонал. Я сняла пломбу, но не поворачивала ключ. Преследователи должны были войти на лестницу, иначе заряд только предупредит их. В динамике над дверью треснул старый голосовой канал. Командир преследователей нашёл переговорную кнопку.

— Дарина, мы видим кровь. Откройте, и врач осмотрит вас. Лису нужен разговор, не труп беременной женщины.

Я включила передачу рации, чтобы поисковая группа слышала каждое слово, но сама не ответила.

— Максим уже бросил вас один раз, — продолжил мужчина. — Он сейчас воюет за штаб, а не за жену. Если бы хотел спасти, пришёл бы сам, без колонны и свиты.

Раньше такая фраза попала бы точно в боль. Я слишком долго считала одиночный рывок доказательством любви: мужчина бросает армию, приходит один, ломает стены. Теперь за стеной двигались сапёр, врач и бойцы, а Максим шёл по их правилам. Именно поэтому шанс выжить был выше. Я набрала на рации и отправила всем: «Он пришёл не один. Наконец-то».

Сапёр ответил коротким смехом, врач — напоминанием не тратить силы, Максим промолчал. За дверью командир не видел сообщения и продолжал обещать безопасность. Его люди одновременно закладывали заряд в замок. Противоречие было слышно лучше любой лжи.

— Она ранена, далеко не уйдёт, — сказал один.

— Лис велел лицо не портить. Живот тоже. Остальное можно.

Я почувствовала, как страх становится холодным и ясным. Адреналин ускорил сердце, сузил внимание, заставил ладони потеть. Скоро придёт слабость. Значит, использовать ясность нужно сейчас.

Замок вылетел. Первый мужчина вошёл осторожно, держа автомат у плеча. Второй прикрывал. Я видела их ноги через щель и ждала, пока оба окажутся на пролёте. Третий остался у двери. Командир шёл последним. Я повернула ключ.

— Вооружено, — подтвердил сапёр. — Жёлтая кнопка и в нишу. Не стойте у стола.

Палец лёг на кнопку. Я не нажала. Первый боец остановился, заметив свежую кровь на полу. Поднял фонарь к контрольной комнате.

— Здесь.

Я нажала. Восемь секунд начались зелёными вспышками на панели. Я не считала вслух. Закрыла защитную дверь, опустилась на левый бок, обеими руками охватила живот и прижала колени ровно настолько, чтобы не давить на него. Рана оказалась сверху; бинт не сместился.

Один короткий удар вогнал воздух мне в грудь. Пол поднялся под телом, с потолка посыпалась пыль. За дверью закричали, затем лестничный пролёт рухнул с грохотом, запирая вход бетоном и металлом.

Защитная дверь выдержала первую волну. Вторая пришла не от заряда — сверху обрушилась старая балка, повреждённая годами коррозии. Она ударила в край ниши, сорвала петлю и швырнула дверь внутрь.

Металл задел ноги ниже колен. Боль вспыхнула в левой голени, рация вылетела из руки. Сознание оставалось ясным. Перекошенная дверь придавила сапог, а пыль превратила воздух тесной бетонной ниши в густую серую взвесь.

Я закрыла рот рукавом и обхватила живот. Он был напряжён от испуга, но резкой боли не было. Девочка не двигалась.

Я провела ладонями по бокам живота, оценивая форму и боль. Ни одного резкого участка, который отзывался бы отдельно, никакой влажности между ног. Пульс бился в висках, рана под повязкой горела, левая ступня немела от давления двери. Я называла каждое ощущение мысленно, чтобы не превратить их в одну бесформенную катастрофу.

Перед глазами по очереди появились дети. Яков должен был дозвониться Фаине. Тая — согреть раненого бойца и не снять ради него собственную куртку. Марк — выпить лекарство от кашля, которое всегда прятал за щекой. Младшая дочь — продолжать двигаться. У каждого оставалось дело на завтра, и я не позволяла сознанию писать им финал.

Я вспомнила Максима в комнате, его ладонь на животе и испуг после первого толчка. Ночь не давала ему права на меня, подпись не исчезала из-за спасательной группы. Но он вывел Марка, подготовил запасной путь и пришёл с врачом и сапёром. Если мы выберемся, значение будет иметь следующий день.

— Давай, — прошептала я. — Один раз.

Ничего. Паника снова пережала голос. Воздух входил свободно; я заставила себя считать медленные вдохи. Дети иногда затихают после резкого звука. Только допплер мог сказать, что происходит, а мой ужас — ничего.

Рация лежала в метре и мигала зелёным. Я вытянула руку, но бок пронзило, пальцы не достали. Снаружи осыпались мелкие камни. Где-то за завалом стонал мужчина. Локальный заряд не убил всех; он лишь разделил нас.

Я ослабила шнуровку ботинка, попыталась вытащить ногу. Дверь держала подошву, не кость, но любое движение сдвигало балку сверху. Сапёр предупреждал ждать группу. Впервые за ночь правильным действием было ничего не ломать. Девочка толкнулась.

Я закрыла глаза. Один маленький удар вернул воздуху место: сейчас она жива. Я прижала ладонь к тому месту, где только что прошла пятка, и рассмеялась без звука. Пыль скрипела на зубах, нога немела под железом, повязка становилась тяжелее. А дочь, ещё не родившаяся, уже умела возвращать меня из самых тёмных комнат одним нетерпеливым движением.

Под ладонью кожа дрогнула снова, слабее, но отчётливо. Я провела большим пальцем по тесному кругу, словно могла ответить через ткань куртки и собственное тело. Вокруг осыпался карьер, пахло железом и пылью, а у нас двоих всё ещё продолжался один упрямый разговор без единого слова.

Я сняла с шеи ремешок блокнота, набросила петлю на антенну рации и медленно подтянула прибор. Боль в боку усилилась, на бинте проступило тёмное пятно, но кровь не текла свободно.

— Дарина! — Голос Максима пришёл через треск. — Ответь.

Я нажала передачу один раз. В наушнике кто-то выдохнул. Затем заговорил сапёр:

— Видим ваш маяк. Заряд сработал штатно, но датчик показывает вторичный обвал в контрольной. Не двигайте крупные элементы. Если зажало конечность — один щелчок. Если тяжело дышать — два. Если сильное кровотечение — три.

Один. Пауза. Три.

— Принял. Группа в ста двадцати метрах. Врач готов. Ребёнок двигался после взрыва?

Один.

— Хорошо. Оставайтесь на левом боку и удерживайте давление на ране.

Максим забрал канал:

— Я здесь.

Я не ответила. Эти слова он произносил слишком много раз после того, как уже опаздывал. Сейчас важнее было другое: расстояние, люди, инструменты.

— Сапёр идёт первым, — продолжил он, словно понял. — У нас есть схема. Врач несёт кровь и кислород. Я не полезу в завал до команды. Марк в бункере. Тая и Яков дошли до дороги. Все трое живы.

Вот это было нужно. Я нажала один раз. Слабость пришла постепенно. Холод поднимался от бетонного пола, пальцы дрожали, во рту пересохло. Я приложила согревающий пакет к груди, второй — сбоку от живота, как показывала врач. Не закрывала глаза надолго и каждые полминуты касалась живота.

Врач попросил направить объектив рации на лицо. Я закрепила прибор на блокноте. Он задавал простые вопросы, на которые можно было отвечать пальцами: какой срок беременности, сколько детей, где болит сильнее, помню ли выстрел. Я показала шесть, четыре, правый бок и один поднятый палец. Вопросы раздражали. Хорошо. Значит, я ещё могла злиться.

— Кожа бледная, но вы отвечаете правильно, — сказал он. — Не пытайтесь освободить ногу. Мы подадим кислород через вентиляционную щель до разбора. Если почувствуете тошноту, сонливость или усиление боли в животе, сразу три нажатия.

Из круглого отверстия у пола появилась тонкая трубка. Воздух стал прохладнее и чище. Следом протолкнули лёгкое одеяло и ещё один пакет для повязки. Чьи-то пальцы задержались в щели, пока я не перехватила свёрток. Максим раньше ломал стены. Сейчас стоял за одной из них и позволял другим людям делать следующий вдох безопаснее.

— Говори со мной, — попросил Максим.

Голос почти не слушался. Я нажала передачу и всё-таки прошептала:

— Факты.

Он понял.

— До входа семьдесят метров. Зарядов между нами больше нет. Сапёр видит вентиляционный колодец контрольной. Врач измерит давление сразу после извлечения. Акушер на линии. Твоё последнее нажатие было двенадцать секунд назад.

Я слушала и держалась не за обещание вечности, а за измеримые вещи. Семьдесят метров. Один заряд. Две подготовленные дозы крови. Трое детей уже были в безопасности, а под моей ладонью медленно прошла маленькая пятка.

Инструмент спасателей ударил точно у отмеченной стены: к нише группу привели маяк, карта и следы. Вместе с Максимом пришли люди, которые знали, как разобрать завал и не ухудшить травмы. По бетону снова ударил инструмент. На этот раз ближе.