Глава 10

Окато не считал, что праздники – это серьезный повод пропускать занятия, поэтому со второго января мы приступили к тренировкам за одним-единственным исключением – взаимно пожелали друг другу счастья в новом году. Придя домой, я только успел выйти из ванной, как раздался звонок в дверь. Открыв, увидел на пороге Пашутина.

– Ты чего в ванной отмокаешь? Неужели вчера так набрался?

– Окато, – лаконично ответил я, не дав ему договорить. – Проходи!

– Вот изверг! С Новым годом тебя, Сергей! Счастья, здоровья и удачи во всех делах!

– И тебе, Миша! С какими хитрыми новостями пришел? – поинтересовался я у приятеля, переступающего порог моей квартиры.

– Что, просто так прийти поздравить уже не могу? – с хитрой улыбкой спросил он меня.

– Можешь, но тогда бы ты с собой коньяк принес.

– Ну, ты и язва! – весело ухмыльнулся он, снимая шинель.

Когда он прошел в гостиную и уселся за стол, я спросил его:

– Чай будешь?

– Варенье есть?

– Вишня и малина.

– Смотрю, ты так и живешь благодеяниями попадьи.

– Я хороший человек. Она хороший человек. Так почему одному хорошему человеку не помочь другому хорошему человеку?

– Ты так сказал, что мне сразу подумалось: может, между вами есть еще что-либо помимо варенья?

– Значит, чай с вареньем ты не будешь?

– Буду. Заваривай, потом поговорим. Кстати, я вишню буду.

Мы сели за стол. По комнате распространился аромат свежезаваренного чая. Пашутин подтянул к себе розетку с вишневым вареньем и принялся пробовать его, причмокивая языком, при этом делая вид, что его больше ничего не интересует.

– Ты пришел варенье есть или как? – не выдержал я.

– Спасибо, что напомнил, а я-то думаю: чего к тебе пришел? – съехидничал полковник. – Мы ведь с тобой почти две недели не виделись. Так? Как ты знаешь, вернулся я обратно в свой родной департамент и к начальству с докладом: прибыл! Принимайте с распростертыми объятьями! А те в растерянности хлопают глазами и так невинно заявляют: дескать, мы тебя не ждали. У вас, полковник Пашутин, вроде должность завидная, генеральская, во дворце образовалась, что вам тут делать. Их растерянность я прекрасно понял! У них и раньше со мной сложности были, но теперь я не просто полковник, а любимчик его величества! Меня так просто голыми руками не взять! Значит, стою перед ними весь из себя довольный, как мне вдруг такое предложили, что тут же и подумал: не ослышался ли я? Потом стал удивляться, как с их жалкими умишками они смогли до этого додуматься, пока не узнал всей правды. Оказалось, что где-то с месяц назад начальник Генерального штаба представил доклад военному министру по изменению работы внешней агентурной разведки. Суть его проста: создать особые разведывательные группы, которые будут постоянно находиться в стране, работая под прикрытием. Получать задания они будут через военных агентов или дипломатические миссии. Так вот, меня вызвали перед самыми праздниками…

– …и предложили возглавить группу.

– Как вы догадливы, поручик, даже не скажешь что в отставке! Да, поздравь меня! Я еду в Швейцарию. В Берн.

– Когда?

– Недели через три, не раньше. Дело совершенно новое, людей надо подобрать… Правда, задача уже передо мной поставлена.

– Так ты приехал, чтобы предложить мне съездить в Берн. Я прав?

– Да. Есть у меня одна задумка, и ты как раз подходишь для ее исполнения. Правда, только в том случае, если начальство соизволит одобрить мой план. Ты как?

– Желание есть, вот только что государь скажет?

– Извини, тут только тебе решать, – сразу заявил Михаил с хитрой ухмылкой, – но, насколько мне известно, умение настоять на своем – твой конек.

– Я подумаю, Миша.

Светлана постепенно входила в мою жизнь, заполняя ее, становясь необходимой для меня. Она словно стала второй половинкой моей души, сразу преобразив окружающий нас мир, делая его большим, объемным и красочным. Мне хотелось думать, что я тоже нашел место в ее сердце. Впрочем, мои сомнения были чисто теоретическими выкладками, так как ее глаза говорили только одно: люблю.

Мы много времени проводили вместе. Ходили на выставки, в синематограф, в театр. Раз в две недели я обязательно бывал в гостях в семействе Антошиных, пока еще на правах близкого друга семьи. Нередко сопровождал ее, по большей части, с учебы, по вечерам, но сегодня, при встрече, она неожиданно попросила поехать меня на вокзал, так как хотела проводить свою хорошую подругу, которая надолго уезжала в Москву.

Выйдя на перрон, я сначала скользнул глазами по составу в полтора десятка вагонов «Петербург – Москва», затем пробежал глазами по шумящей, галдящей, суетящейся толпе. Кондуктора в поте лица сортировали толпящихся перед вагонами суетливых и торопящихся занять свои места пассажиров. В различных направлениях бородатые носильщики, сияя начищенными бляхами, несли и везли багаж, понукаемые торопящимися пассажирами. В окнах многих вагонов уже видны головы пассажиров, которые добрались до своих мест и теперь взглядами и знаками прощались с теми, кто их провожает. Если из окон вагонов третьего класса видны армяки, грубые лица с бородами лопатой да закутанные платками головы женщин, то из окон второго и первого класса выглядывали женские лица в кокетливых меховых шапочках и солидные лица мужчин в пальто с бобровыми воротниками.

Мы подошли и остановились недалеко от трех вагонов первого класса, расположенных в начале состава. Пока Света выглядывала свою подругу, я с ленивым любопытством смотрел по сторонам, при этом невольно прислушиваясь к вокзальному шуму. С минуту наблюдал за каким-то купчиком, который с красной и потной физиономией метался из стороны в сторону, держа в одной руке дорожный баул, а в другой – корзинку с продуктами. После чего взгляд упал на жандарма в унтер-офицерском звании, ловко прокладывающего себе дорогу сквозь галдящую толпу, но при этом не забывающего окидывать суетящийся вокруг него народ цепким и внимательным взглядом. Я усмехнулся, когда он подошел к одному из моих охранников, но после короткого разговора взял под козырек и отправился дальше, а уже в следующую секунду меня привлекла несуразная парочка, прошедшая в нескольких шагах от нас. Высокий и упитанный бородатый монах в клобуке, а рядом с ним семенила небольшого росточка худенькая женщина в теплом пуховом платке и в шубке с заячьим воротником. Мне был слышен их разговор:

– Передайте поклон Петру Захаровичу, благочестивой Настасье Тимофеевне и чадам их, а Платону Семеновичу скажите, что ему за его вклад на том свете будет мзда великая, а в здешней жизни воздастся сторицею.

– Передам, батюшка, обязательно передам… – слезливо отвечала ему женщина.

Проводив их глазами, только повернулся к Свете, чтобы спросить, видит ли она свою подружку, как неожиданно откуда-то сбоку раздался громкий оклик:

– Сергей! Богуславский!

Я резко оглянулся, вслед за мной повернулась Светлана. В нескольких шагах от нас стоял бравый артиллерийский капитан. Лицо открытое, симпатичное, в глазах озорные огоньки. Аккуратно подстриженные усы. Плечи развернутые, широкие. Хорошо пригнанная по фигуре шинель, скрипящие ремни портупеи, шашка.

«Судя по простецкому отношению и пушкам в петлицах, это мой бывший сослуживец», – эта мысль сразу мелькнула, стоило мне только увидеть его форму. За его спиной стоял носильщик с чемоданом. Пока я рассматривал его, он уже кинулся ко мне, но в последний момент замер, наткнувшись на изучающий взгляд.

– Ты что?! Нет! Это точно ты, Сергей! – он сделал несколько шагов ко мне и остановился в некоторой растерянности, не видя ответной радостной реакции. – Погоди! Значит, то, что мне написал Сашка Буковский, правда?! Ты потерял память, да?! Ты не помнишь меня?!

По словам и поведению чувствовалось, что у офицера живая, открытая, непосредственная натура.

– К сожалению, нет. Я пришел в себя, но прошлое так и не смог вернуть. Поэтому, господин капитан, нам придется знакомиться заново, если у вас еще есть такое желание.

– Да как ты можешь такое говорить! – с возмущением воскликнул он. – Ты-то у меня в памяти остался! Разрешите представиться: Волин Валерий Дмитриевич!

– Так как мне представляться не надо, то разрешите представить мою спутницу Антошину Светлану Михайловну.

– Извините меня за избитый комплимент, Светлана Михайловна, но вы больше похожи на богиню, сошедшую на землю, чем на просто красивую женщину.

Видя его искреннее восхищение, Светлана несколько смутилась, при этом ее щеки чуть порозовели.

– Мне необычайно приятно слышать подобные слова от храброго офицера. Вы, судя по вещам, прямо с фронта?

– Так точно. Только с поезда.

– Вас кто-то встречает? – в свою очередь вежливо поинтересовался я.

– Сергей, брось выкать! На вопрос отвечаю: меня никто не встречает. Я специально не писал о том, что приезжаю, чтобы сделать своим родным сюрприз! Танюха уже, наверно, невестой стала! Ох! Извини! Не сразу я к этому привыкну!

Светлана, тем временем, быстро оглянулась по сторонам, а затем обернулась ко мне:

– Сергей!

– Ты нашла ее?

– Да. Вы уж извините меня, но мне надо отойти, – увидев вопросительный взгляд капитана, пояснила: – Подруга уезжает в Москву, возможно навсегда, хочу ее проводить. Сергей, стой здесь, я скоро.

Капитан какое-то время смотрел ей вслед, потом повернулся ко мне и с плохо скрытой завистью спросил:

– Невеста?

Я не примерял это слово по отношению к Светлане, поэтому оно застало меня врасплох.

– Точно не могу сказать.

– Так у меня есть шанс, Сергей?

– У каждого есть шанс, Валера, вот только не каждому дано им воспользоваться.

– Черт! Сергей! Ты никогда так не говорил! Так это ты или не ты? Я тебя помню совсем другим! Сашка писал, что после ранения в голову ты стал совсем плох, никого из окружающих не узнаешь, и вдруг на тебе! Вижу тебя, сильного, здорового, под ручку с писаной красавицей. Так что с тобой произошло?

– Тебе прямо сейчас, среди вокзальной толпы, рассказывать?

– Гм! Ты прав! Слушай, а поехали прямо сейчас ко мне! Со Светланой Михайловной! Ведь тебя мои родители давно знают и любят, как родного! Давай, Сергей!

– Извини, Валера, но прямо сейчас не могу.

– Понимаю. К тому же ты меня совсем не помнишь. Хорошо. Запоминай адрес…

Он продиктовал мне адрес, в ответ я протянул ему свою визитку, с адресом и телефоном.

– Жаль, что мне не удастся попрощаться со Светланой Михайловной. С превеликим удовольствием заглянул бы еще раз в ее большие зеленые глаза. Так когда мне вас ждать?

– Извини, но конкретно я тебе сейчас ничего не скажу.

– Понял, но ты учти, в столице буду только десять дней. До окончания отпуска.

– Отпуск?

– Нашу дивизию на переформирование отправили. Вот и отпустили часть офицеров… Ну, об этом потом, в другой раз поговорим. Так я жду тебя к себе в обязательном порядке, как одного, так и со Светланой Михайловной! Сейчас передавай ей глубокий поклон и скажи, что ее обворожительный образ навечно запечатлен в моем сердце! Ну, все, я поехал. Сил нет, как хочу увидеть родные лица! Два года их не видел! Понимаешь, два года! Смерти за это время сколько раз в глаза смотрел… Все, Сергей! Не прощаюсь, так как надеюсь тебя вскоре увидеть!

Как он сказал, так и произошло, причем уже на следующий день. Вернувшись с тренировки, я неожиданно застал капитана, вышагивающего взад – вперед перед подъездом моего дома. На лице отчаяние, тревога, боль. Стоило ему увидеть меня, как он сразу кинулся ко мне.

– Валера, что случилось?!

– Сергей, ты мне нужен! Как секундант! У тебя сейчас есть время?! Я хочу эту гниду похоронить как можно быстрее!

– Погоди! Давай зайдем ко мне, и ты мне все объяснишь по порядку.

– Нет! Идем со мной! Я все тебе расскажу по дороге!

– Мне надо переодеться, к тому же полчаса, мне кажется, ничего не изменят. Сейчас мы идем ко мне.

Капитан хотел возразить, но, бросив на меня сердитый взгляд, видно понял, что я от своего не отступлюсь, и утвердительно кивнул головой. Когда мы пришли в квартиру, мне пришлось чуть ли не насильно усадить его за стол.

– Дай мне десять минут, чтобы привести себя в порядок.

Когда я вернулся в гостиную, то сел за стол, напротив него.

– Рассказывай.

По возвращению домой капитана встретила буря восторгов со стороны близких. Они засыпали его вопросами, а он рассказывал, как жил, воевал, про своих боевых товарищей и так увлекся, что не сразу заметил, на его вопросы родные отвечают довольно скупо, но стоило ему упомянуть про случайную встречу со мной и очень красивой девушкой, как тут все и случилось.

– Стоило мне сказать, что девушка Сергея похожа на богиню и я почти влюбился, как с сестрой случился истерический припадок. Мать сразу увела ее в спальню, и только позже, когда сестре стало лучше и она заснула, родители поведали мне о страшной правде. Так, оказывается, называл ее эта сволочь… А потом бросил… Таню.

Даже среди родных говорить о подобном тяжело и больно, поэтому трудно представить, что делается в душе человека, когда ему приходится выкладывать подробности семейной трагедии чужому человеку. Лицо каменное, на скулах желваки играют. Костяшки даже побелели, до такой силы были сжаты пальцы в кулаки. Я смотрел на него, не зная, что и сказать, несмотря на то, что пережил нечто похожее.

– Да! Да! Черт возьми! От меня все скрыли! Сейчас… у меня только одно желание – убить этого мерзавца! Только после этого я смогу посмотреть в глаза сестре и брату! Только так!

– Почему брату? Валера, ты мне лучше расскажи с самого начала. Только кратко.

– Кратко? – он какое-то время смотрел мимо меня отсутствующим взглядом, видно, собираясь с силами. Семейные трагедии больно ранят сердце и душу, оставляя на них грубые, рваные раны, которые не заживают долгие годы. Люди стараются не бередить их, держа в глубине себя, за семью печатями. – Хорошо. Сестра была на последнем курсе, когда встретила этого подлеца, который закружил ей голову. Рестораны. Шампанское. Галантное ухаживание. Она, наивная дурочка, повелась на сказку о любви с первого взгляда, а потом была… спальня, а спустя два месяца он ее бросил. Она сделала попытку покончить с собой, и тогда обо всем узнали родители, а потом и брат. Он – не я, но поступил как настоящий мужчина. Найдя этого мерзавца, при свидетелях назвал его подлецом и потребовал извинений, тогда эта сволочь вызвала его на дуэль. Гришка пистолета в руках никогда не держал. Два раза перед дуэлью сходил в тир для тренировки, а потом пошел стреляться. Представляешь? Потом полтора месяца лежал в больнице с простреленной грудью. С трудом выжил. Пока он лежал, родители подали бумаги в полицию, по месту службы этого сукина сына и прошение императору. Видно, где-то что-то сработало, потому что от его семейства пришли и предложили деньги, и родителям, скрепя сердце, пришлось их взять. Гришка только-только начал выздоравливать, а Татьяна, узнав о брате, опять попала в больницу. Родителей не виню, они оказались в безвыходном положении. Дело замяли, этого мерзавца вышвырнули из гвардии и перевели в простой кавалерийский полк.

– Кто он?

– Поручик Бахметьев-Кречинский.

– О, как! Старый знакомый.

– Откуда?!

– Какая разница! Важно другое: у нас с ним есть один неразрешенный спор. При этом скажу тебе, Валера: этот мерзавец не достоин дуэли… зато вполне созрел для виселицы.

– Нет! Я не пойду в полицию и не буду писать прошение государю! Я просто убью его! Застрелю, как бешеного пса!

– Он хладнокровный и опытный стрелок, Валера, а ты весь на нервах. Так, может, мне…

– Нет! Не отомстив лично, я покрою себя позором, а если погибну, так позор мне уже не будет страшен!

– В таком случае, если ты его не убьешь, это сделаю я, с превеликим удовольствием.

Не знаю, что Волин услышал в моих словах, но, несмотря на свое состояние, он удивленно посмотрел на меня, словно видел впервые и сказал:

– Ты меня прости, но тот, кто сейчас сидит напротив меня, и Сережа Богуславский, которого мне когда-то довелось знать, совершенно разные люди. Он был большим, сильным, храбрым, но в глубине души очень мягким и добрым человеком. Твои слова не наигрыш. Ты сейчас говорил то, что думал. Я это чувствую. Ты…

– Об этом мы можем поговорить и потом, если будет желание, Валера.

– Ты прав. Идем.

Мы столкнулись с графом, когда он выходил из офицерского клуба, в компании двух офицеров. Его довольное выражение лица сползло при виде меня, но он взял себя в руки и, криво усмехнувшись, спросил:

– Что привело к нам господина Богуславского, новоявленного старца нашего государя?

Я не успел ничего сказать, как Волин сделал шаг вперед и, вперив в него взгляд, полный ненависти, сказал:

– Вам ничего не говорит имя Татьяны Волиной, поручик?

Лицо графа передернулось, тело напряглось.

– Вам какое до этого дело, капитан?

– Она моя сестра!

– И что вы хотите?

– Я вызываю тебя на дуэль, мерзавец! – с этими словами Волин снял перчатку и кинул ее с силой в лицо Бахметьева.

Глаза поручика вспыхнули от дикой злобы, а лицо перекосила гримаса, но он почти сразу взял себя в руки и уже спокойным тоном обратился к офицерам, которые стояли рядом с ним, удивленно наблюдая за неожиданно разгоревшейся ссорой:

– Господа! Как вы видите, меня вызвали на дуэль. Готовы ли вы стать моими секундантами?

– Извините, граф, но нам сначала хотелось бы знать, в чем, собственно, дело? – спросил его штабс-капитан.

– Оскорбления вам мало, капитан?

– Мало, граф. Особенно, если идет речь о чести девушки.

Бахметьев-Кречинский скривился, словно надкусил лимон, и сказал:

– Я, кажется, немного поторопился, предложив вам стать моими секундантами. Забудьте, господа, о моей просьбе. Прощайте.

Штабс-капитан и поручик-гвардеец, молча и холодно, откозыряли и ушли, не оглядываясь. Я посмотрел им вслед, затем повернулся к графу:

– Какая же ты наглая сволочь, Бахметьев, и как тебя еще… а вспомнил, Кретин… ский.

Лицо графа сначала побледнело, а затем пошло красными пятнами. Он смотрел на меня бешеными глазами, раздувая ноздри, но не сделал ни одного движения и только процедил сквозь зубы:

– Ты мне жизнью ответишь за это, Богуславский.

– Да ну? – наигранно удивился я. – И как? Подстережешь ночью и в спину выстрелишь?

Волин, до этого, молча и хмуро, наблюдавший за разговором, наконец не выдержал:

– Сергей, это недопустимо так оскорблять офицера. Пусть мужики подобным образом выясняют отношения, а ты…

– Как скажете, господин капитан. Замолкаю, дав вам возможность продолжить вашу «благородную» беседу.

Капитан только покосился на меня, после чего перевел взгляд на графа и сухо сказал:

– Пусть ваши секунданты обговорят условия с поручиком Богуславским. От меня единственное условие: организовать нашу встречу как можно быстрее.

– В этом наши желания совпадают, капитан. Пришлю секундантов прямо сегодня по адресу, который мне укажут, – сейчас голос графа звучал сухо, ровно, без малейшего следа эмоций.

Услышав адрес, поручик небрежно козырнул и пошел по улице. Волин некоторое время зло смотрел ему вслед, потом тяжело вздохнул и посмотрел на меня:

– Сергей, ты никогда таким не был. Что с тобой случилось?

– Ты не забыл, что у меня проблемы с памятью, Валера?

– Дело тут не в памяти, ты внутри изменился. Со стороны смотрю и не верю, что это ты. Словно в тебя, Сережа, втиснули чужую душу.

– Может, и так, но что это меняет?

У капитана при моих словах широко открылись глаза.

– Теперь давай по домам. Как только мне будет известно об условиях поединка, я тебя извещу.

Капитан несколько мгновений вглядывался мне в лицо, словно пытаясь что-то найти, и только потом ответил:

– Хорошо. Буду ждать. С нетерпением.

Не прошло и трех часов, как раздался звонок в дверь моей квартиры. Подошел, открыл. На пороге стояли два офицера.

– Господин Богуславский?

Кивнув согласно головой, я жестом предложил им пройти в квартиру. Подпоручик – кавалерист, совсем еще молодой человек, видно недавно выпущенный из училища, причем явно из богатой семьи, о чем говорила пошитая на заказ шинель, ухоженные усы, запах дорогого одеколона. Сейчас он всем своим видом старается показать, какой он отчаянный вояка, а у самого в глазах светилось детское любопытство.

– Подпоручик Батюшкин, – он щелкнул каблуками сапог и склонил голову в коротком кивке.

Вторым секундантом был штабс-капитан, лет сорока, с большой стриженой головой и правильными чертами лица, которое несколько портили сросшиеся мохнатые брови. Еще он отличался хриплым армейским басом, которым передал мне место и условия поединка.

– Штабс-капитан Левский, – представился он, при этом небрежно и коротко кивнул головой. – Мне поручено передать, что завтра, в восемь утра, граф Бахметьев-Кречинский будет иметь честь стреляться с капитаном Волиным. Выбор оскорбленной стороны – револьверы. Дуэльная дистанция – тридцать шагов. По команде «Начинай» сразу стреляют оба противника. Стрелять не более трех раз. У вас есть возражения к условиям дуэли, господин Богуславский?

– Нет.

– Отлично. Теперь о месте встречи. Я предлагаю…

После того как мы уладили вопрос о месте встречи, штабс-капитан неожиданно спросил меня, причем тон его был наглый и напористый:

– Милостивый сударь, вы сегодня посмели грубо оскорбить моего друга. Вы же не будете этого отрицать?!

– Нет, – ответил я и с усмешкой посмотрел на капитана, так как подобный способ отомстить как раз был в духе графа.

– Отлично! Так как граф уже дерется на дуэли, то он попросил меня не оставить без внимания столь дерзкую выходку. Я вызываю вас на дуэль!

– Сколько он вам пообещал? – вдруг неожиданно и в упор спросил я Левского.

Тот еще только начал багроветь и открыл рот, как подпоручик опередил его гневным выкриком:

– Вы не смеете говорить в подобном тоне с офицером императорской армии! Немедленно извинитесь!

– Свои извинения, господин подпоручик, завтра утром я пошлю господину штабс-капитану вместе с пулей. Теперь, простите, господа, у меня есть и другие дела.

Капитану, видно, очень хотелось сказать нечто резкое и оскорбительное в мой адрес, но мое спокойствие, а он не мог не видеть, что оно не наигранное, заставило его ограничиться только завуалированной угрозой:

– Завещание торопитесь писать? Это правильно. Оно вам пригодится, господин Богуславский, – после чего развернулся и чеканным шагом направился к двери. Вслед за ним поспешил юный подпоручик, обжегший меня напоследок гневным взглядом.

С самого раннего утра, первым делом, я стал решать вопрос со своей охраной. Подойдя к филерам, которых за эти месяцы знал не только в лицо и по именам, но и как живут, семья, дети и все такое прочее, обратился к старшему агенту:

– Васильевич, у меня к вам дело есть…

После того как он меня выслушал, лицо старшего филера приняло жалобное выражение:

– Нет! Нет и еще раз нет! Сергей Александрович, ради бога, заклинаю вас, не втаскивайте нас в вашу… как ее… авантюру! Моя забота, чтобы с вами никакой беды не приключилось, а вы дуэль затеваете! Мы не можем этого допустить! Прямо сейчас и пошлю во дворец человека с донесением! И больше слышать ничего об этом не желаю!

– Это не авантюра, это дуэль. Меня вызвали. Как я могу отказаться? Или вы хотите, чтобы я прослыл на всю столицу трусом?!

– Посмотрел бы я на того, кто вас в лицо трусом назовет! Но дуэль?! И не просите! Знаю, нам вас не удержать, но…

– Васильич, вы меня сколько времени знаете?! – начал давить я на филера. – Вот заметьте, я ведь подошел к вам и честно предупредил. Хотя мог тихо уйти! Потом нашли бы мой хладный труп на окраине города и чтобы вы тогда делали?! А так осторожно поедете и проследите, чтобы все было со мной хорошо. Но только из-за кустов!

– Да вы поймите, Сергей Александрович! С нас же головы снесут, ежели с вами…

Спустя десять минут, используя метод кнута и пряника, мне все же удалось уговорить старшего агента, при этом я твердо пообещал ему не дать себя убить, а он, со своей стороны, – держаться незаметно и по мере возможности ни во что не вмешиваться.

Когда мы подъехали, сумерки уже начали рассеиваться. Было промозгло, слякотно и сыро, как и все последние два дня. Впрочем, иной погоды и не могло быть, при температуре плюс три градуса.

«По новому календарю, сегодня, наверно, первое или второе марта, – подумал я, вылезая из возка. – Не погода, а мерзость какая-то».

На месте дуэли уже стояло два экипажа. Граф, двое его секундантов, военный медик и двое слуг, стоявших поодаль. Сам граф встретил нас холодным, ничего не выражающим выражением лица.

«Это сукин сын умеет держать себя в руках, – невольно отметил я хладнокровие противника, зато штабс-капитан, стоящий рядом с ним, откровенно нервничал, что было видно по его напряженному выражению лица и закушенной губе. Подойдя к ним, я сказал:

– Господа, у меня мало времени, поэтому давайте сразу приступим к тому, ради чего собрались.

Мой спокойный вид и небрежный тон, которым были произнесены эта слова, несомненно, произвели впечатление на всех присутствующих, но в большей степени они повлияли на штабс-капитана. Не удержавшись, он даже бросил взгляд на графа, в котором я прочитал вопрос:

– Во что ты меня втравил, приятель?

Подпоручик, которому поручили вести официальную часть дуэли, был горд оказанной ему честью, но при этом сильно волновался. Сделав пару шагов вперед, оглядел собравшихся и произнес:

– Господа офицеры, правила поединка требуют спросить: никто из вас не намерен решить это дело миром?!

В ответ оба противника только отрицательно покачали головами, после чего был произведен отсчет шагов и были обозначены места для дуэлянтов.

– Господа, прошу к барьеру!

Когда поручик и капитан стали на свои места, молодой распорядитель, волнуясь, поднял руку, а затем, промедлив несколько мгновений, резко бросил ее вниз, с криком:

– Начинайте!

В следующее мгновение грянули выстрелы. Как я и предполагал, нервы подвели капитана, и он на какую-то долю секунды промедлил с выстрелом, а вот у графа, завзятого дуэлянта, проводившего немало времени в тире, реакция оказалась отменной. Все же Волин, будучи раненным в грудь, нашел в себе силы выстрелить, но пуля, посланная ослабевшей рукой, лишь сорвала погон на шинели поручика. Второй раз капитан нажать на курок не успел, вторая пуля, посланная графом, ударила его в плечо. Вскрикнув, он пошатнулся и упал на спину. Перед тем как кинуться к нему, я бросил взгляд в сторону военного фельдшера, но стоило мне увидеть, что тот бежит к лежащему на земле телу, быстрым шагом поспешил к Волину. Лицо его было мертвенно-бледное, но при этом он был в сознании.

– Как ты? – я наклонился над ним.

Тот изобразил улыбку, более похожую на жуткую гримасу.

– Не могу умереть… пока эта сволочь… ходит по земле.

– Отойдите! Мне надо его осмотреть! – сердито и отрывисто воскликнул подошедший к нам фельдшер.

В этот самый миг подпоручик громко и четко произнес:

– Господин граф, если вы признаете свою честь удовлетворенной, то предлагаю считать поединок завершенным!

Бахметьев-Кречинский еще несколько мгновений смотрел на раненого Волина, потом произнес с пафосом:

– С ним мы закончили.

Несколько минут я наблюдал за работой врача, потом спросил:

– Как он?

– Пока жив, но его надо срочно перевязать и отвести в госпиталь. Промедление смерти подобно.

Развернувшись, я сначала посмотрел на графа, стоявшего с торжествующей улыбкой на губах, потом перевел взгляд на своего противника, штабс-капитана, а затем сказал:

– Господа, я буду в вашем распоряжении, как только отправлю капитана Волина в госпиталь. Надеюсь, вы не будете против на какое-то время отсрочить вашу смерть, капитан Левский?

Слова были сказаны не просто спокойно, а равнодушно, даже с некоторой ленцой, словно разговор шел о решенном деле. Капитан вздрогнул, словно его хлыстом перетянули по спине, лицо резко покраснело, и было видно, что он растерялся, но уже в следующую секунду взял себя в руки и несколько севшим от волнения голосом ответил:

– Да вы никак себя действительно в ангелы записали, коль посчитали себя бессмертной личностью, господин Богуславский.

После того как медик обработал и перевязал раны, я отнес капитана к пролетке. Извозчик, равнодушный пожилой мужик с окладистой бородой, только вопросительно посмотрел на меня, после того как я осторожно усадил раненого на сиденье. В ответ на его немой вопрос я сунул ему пять рублей, тот посмотрел на деньги, степенно кивнул и сказал:

– Благодарствую, господин. Куда едем?

Вместо ответа я повернулся к фельдшеру:

– У меня тут еще дела, господин доктор, которые без меня никак решить нельзя, поэтому у меня к вам большая просьба: как можно быстрее доставьте раненого в больницу. Вот возьмите!

Тот автоматически взял всунутую ему в руку банкноту в пятьдесят рублей и растерянно воскликнул:

– Погодите! Мне никак нельзя уезжать! Ведь…

– Поверьте мне на слово, здесь вам уже больше нечего делать.

Тот бросил на меня ошарашенный взгляд, затем спросил:

– Почему нечего делать? Как так? Вы мне должны объяснить!

– Езжайте! – уже с нажимом повторил я, после чего развернулся и направился обратно к месту поединка. Меня встретило напряженное молчание, которое первым нарушил подпоручик:

– Господин Богуславский, почему вы отпустили врача?!

– Потому что капитан Волин в нем нуждается больше, чем кто-либо из присутствующих здесь лиц. Я понятно объяснил?

– Вы слишком много себе позволяете, Богуславский! Вам так не кажется? – с неприкрытой угрозой в голосе спросил у меня граф.

– Хорошо, что вы о себе напомнили. Не волнуйтесь, до вас еще дойдет очередь. Если я не ошибаюсь, у нас остался еще один незаконченный разговор. Не так ли?

Поручик напрягся. Он прекрасно понимал всю опасность дуэли с Богуславским, но дикая ненависть, горевшая в нем холодным пламенем к этому человеку, а также образ первого задиры и записного дуэлянта, с которым намертво срослась его личность, даже не допустили мысли об отказе от поединка.

– Готов его продолжить, когда вам будет угодно, господин Богуславский, – небрежно произнес Бахметьев-Кречинский, сопровождая свои слова шутовским поклоном.

– Значит, вы не против, граф, разрешить его прямо здесь и сейчас? – уточнил я.

– Согласен. Здесь и сейчас.

– Отлично! Капитан Левский, я весь к вашим услугам! – с этими словами я отправился к месту, где до этого стоял Волин.

Растерянный подпоручик, не понимая, что стоит за нашим разговором, инстинктивно чувствовал, что ситуация обостряется, выходит за рамки обычных человеческих отношений. По нашему диалогу он уже понял, что судьба на этой дуэли столкнула еще двух, судя по всему, заклятых врагов. Неужели, еще одна дуэль? Не успел он так подумать, как Богуславский, став на место с оружием в руке, выжидающе посмотрел на него.

Левский, все так же продолжал стоять на своем месте с каким-то скорбным и отстраненным выражением лица, словно уже сам себя приговорил к смерти. Впрочем, так оно и было. В тот вечер, когда согласился оказать дружескую услугу графу и вызвал на дуэль какого-то штатского типа по фамилии Богуславский, он пошел в Офицерское собрание, где случайно услышал рассказ о необычной дуэли графа с каким-то инструктором стрельбы. Он бы прошел мимо, если бы не услышал знакомую фамилию. Прислушался, потом стал задавать вопросы и понял, с каким человеком ему предстоит завтра стреляться, но назад хода не было, так как дружеская услуга графа оценивалась в две с половиной тысячи рублей, а именно такую сумму составлял его карточный долг, который ему предстояло выплатить уже через два дня. Возможности достать деньги и отдать их в срок у него не было ни малейшей. Если до этого момента он подбадривал себя мыслью, что удача не должна оставить его, ведь он везучий, то теперь ему вдруг показалось, что он подошел к своей жизненной черте, и теперь просил бога помочь ему выжить в этом поединке. Именно от мольбы его оторвал громкий голос Батюшкина:

– Господа офицеры, правила поединка требуют спросить: никто из вас не намерен решить это дело миром?!

– Нет! – резко ответил я.

Левский замялся, хотел что-то сказать, но после того как наткнулся на мой взгляд, понял, что выбора у него нет.

– Стреляемся, – выдавил из себя штабс-капитан и медленно пошел к своему месту. Он сейчас напоминал человека, идущего на казнь. Дождавшись, когда Левский встанет на свое место, Батюшкин, поднял руку, затем, промедлив несколько мгновений, резко опустил, крикнув:

– Начинайте!

В следующее мгновение я уже нажал на спусковой крючок. Пуля попала капитану прямо в сердце, и он умер, даже не успев этого понять. Он упал ничком, и спустя несколько секунд стало видно, как вокруг него стал резко темнеть талый снег, смешиваясь с кровью. Все произошло настолько быстро, что произвело большое впечатление не только на еще не искушенного жизнью юного подпоручика, но и на графа, которого, в свою очередь, кольнула в сердце игла страха. Ему вдруг стало страшно. Если до этого дня каждый раз, становясь к барьеру, он считал дуэль своего рода игрой в рулетку, дескать, поставил на кон не деньги, а свою жизнь, но при этом считал себя готовым к смерти в любую секунду, то прямо сейчас, в первый раз жизни, ему не хотелось играть.

– Граф, к барьеру! – мои слова разорвали тишину не хуже пистолетного выстрела.

Подпоручик вздрогнул от громко сказанных слов, заставивших оторвать взгляд от тела и посмотреть на Богуславского непонимающими глазами. Только через секунду до него дошел их смысл, и ему вдруг показалось, что он смотрит не на человека, а на палача, только что казнившего человека и требующего себе новую жертву.

«Точно, палач. Так мне про него и сказал поручик Маевский».

Эта мысль привела его еще в большую растерянность. Не зная, что сказать или сделать, он бросил растерянный взгляд на графа, которого считал идеалом настоящего офицера и всячески старался подражать ему, но сейчас вместо уверенности в глазах и улыбки победителя он увидел напряженное лицо испуганного человека. Все это вместе так поразило юного офицера, что все вопросы, которые он хотел задать, застряли в его горле, но Бахметьев-Кречинский уже шел к барьеру, не дожидаясь официального приглашения к дуэли, но, не доходя до места, остановился. Ему мешал труп капитана, о котором как-то все сразу забыли. Граф какую-то секунду смотрел на труп, потом, не поворачивая головы, коротко бросил слугам:

– Осип! Гришка! В экипаж его! Живо!

Встав на место, граф попытался улыбнуться, но это ему плохо удалось, улыбка вышла настолько кривой, что могло показаться, он вот-вот заплачет. Всегда уверенный в себе, сейчас, в эти самые секунды он боялся, как никогда в жизни, из последних сил держа себя в руках.

У меня почему-то не было сомнений в том, что он прямо сейчас взывает к Богу, а может и к дьяволу, чтобы тот сохранил его грязную душу. Любой ценой. Теперь пришла моя очередь усмехаться.

– Что, страшно тебе, Бахметьев?

Он, видно, хотел что-то сказать в ответ, но передумав в последнюю секунду, сжал губы так, что те побелели. Молодой подпоручик, с бледным, растерянным лицом, комкая от волнения перчатки, пытался понять, что ему делать, ведь нарушены все правила Дуэльного кодекса, но при этом прекрасно понимал, что, несмотря на все его возражения, дуэль все равно состоится. Это соображение все и решило. Он медленно поднял правую руку, тем самым давая шанс остановить дуэль, потом еще несколько секунд помедлил, а затем резко бросил ее, вниз, громко крикнул, с каким-то надрывом:

– Начинайте!!

Выбросив руку вперед, я выстрелил. На месте левого глаза графа образовалась черная дыра, а в следующую секунду его тело глухо шлепнулось в кроваво-грязную жижу, разбрасывая брызги. Не успел он рухнуть на землю, как к нему кинулись слуги с истошными криками:

– Ой, батюшки!! Да как же это?! Убили!! Насмерть убили!!

Я опустил оружие. Батюшкин какое-то время смотрел на меня, потом перевел взгляд на труп графа и несколько секунд смотрел, как его слуги, стоя на коленях перед его телом, рыдали в голос, потом медленно, словно нехотя, зашагал в их сторону. Подойдя, застыл, словно в каком-то оцепенении, но при этом было видно, как его губы двигались, шепча молитву. Когда, закончив молиться, он трижды перекрестился, я посчитал, что правила приличия соблюдены и, подойдя к ним, спросил:

– Надеюсь, вы не откажете подвезти меня до города?

Взгляд, которым меня прямо ожог подпоручик, можно было считать вызовом на дуэль, но слова так и не были сказаны, а после нескольких мгновений, полных тяжелого и злого молчания, последовал его резкий кивок головой. За всю дорогу мы не произнесли ни звука, если не считать тихих всхлипываний слуги, правившего лошадьми.

По поводу последствий я не сильно волновался, зная о положительном отношении Николая II к дуэлям, который считал, что подобное решение проблем должно повысить моральные качества в офицерской среде, зато скорость реакции отца Бахметьева на дуэль стала для меня, в некоторой мере, неожиданностью. Мне было известно, что его отец богат и влиятелен, но попасть к государю без предварительной записи не каждый министр мог.

Уже на следующий день, когда я возвращался после тренировки домой, меня перехватил курьер от государя с приказом немедленно прибыть во дворец.

«Почему немедленно?! Что-то случилось?!»

Быстро собравшись, я приехал и только попросил в приемной доложить обо мне государю, как от одного из адъютантов вдруг неожиданно узнал причину вызова: несколько часов тому назад у государя побывала группа придворных во главе с камергером двора его величества графом Бахметьевым-Кречинским. Мне захотелось выругаться.

Император встретил меня недовольно-хмурым взглядом. С минуту курил, потом сухо спросил:

– Вы мне ничего не хотите сказать, поручик?

– Что вы хотите услышать, ваше императорское величество?

– В прошении, поданном сегодня на мое имя графом Бахметьевым-Кречинским, вас называют убийцей!

– Это была дуэль. Мой товарищ, капитан Волин, пригласил меня быть его секундантом, на что я дал свое согласие. Когда ко мне пришли секунданты от его противника, мы обговорили условия, и при этом один из офицеров оскорбил меня. Я вызвал его на дуэль, а на следующее утро мы стрелялись.

– Пусть так, но вы застрелили, кроме штабс-капитана, сына графа. У вас с ним ссоры не было. Или что-то было?

– Ваше императорское величество, я вам все объясню, но чтобы не быть голословным, прикажите найти и прибыть к вам подпоручика Батюшкина. Он был вторым секундантом графа.

За то время пока мы ожидали, я рассказал, как происходила дуэль, но при этом ни словом не упомянул о трагедии семьи Волиных, потом попросил не наказывать мою охрану. Государь, зная меня, кивнул, соглашаясь. Наконец на пороге кабинета появился подпоручик Батюшкин. Он удивился моему присутствию в кабинете государя, но затем, несмотря на волнение и некоторую сбивчивость рассказа, подтвердил сказанное мною. Стоило ему закончить, как я обратился к государю с вопросом:

– Ваше императорское величество, что вы знаете о трагедии семьи Волиных?

– Волины? Интересно, что я должен о них знать?

«Что и требовалось доказать. Меня выставили убийцей двух славных офицеров, а о подоплеке дела, позорной странице из жизни Бахметьевых-Кречинских предпочли не упоминать. Логично. Если об этом узнают в обществе… Скандал будет… На пол-России слухи разнесутся».

– Капитан Волин, вызвавший на дуэль графа, защищал честь своей семьи… – начал я, затем кратко изложил рассказ о двойном горе, постигшем семью Волиных. Подпоручик, услышав о «подвигах» графа, занервничал, а затем и вовсе опустил глаза в пол, словно набедокуривший мальчишка, которого застали на месте преступления. У императора уже на середине моего рассказа исчезло злое раздражение, оставив вместо себя досаду. Стоило мне замолчать, как он ткнул потухшую папиросу в пепельницу, резко встал и, ни слова не говоря, обойдя стол, остановился у окна. Несколько минут стоял неподвижно, глядя в окно, потом резко обернулся ко мне и сердито спросил:

– Почему они не обратились непосредственно ко мне?!

– Все очень просто, ваше императорское величество. Их запугали, а затем купили. Кто они, а кто камергер его императорского величества двора Бахметьев-Кречинский?

Последнюю фразу я произнес со скрытой издевкой. Императору не понравились мои слова, что было заметно по тени раздражения, мелькнувшей на его лице, но он сделал вид, что ничего не заметил, и только спросил:

– Если такое понадобится… они будут согласны предстать перед судом и дать показания?

– Да, ваше императорское величество.

– Хорошо! Теперь я хотел бы вам заметить, поручик… – как вдруг резко оборвал фразу, словно только теперь заметив Батюшкина, и тут же отпустил его: – Вы свободны, подпоручик!

Стоило за офицером закрыться двери, как император, при этом было видно, что он сдерживает себя, резко стал мне выговаривать:

– Пусть это объясняет и даже по большей части оправдывает… гм… ваши действия, поручик, но решать подобные дела частным порядком неприемлемо! Недопустимо! Все должен решать офицерский суд чести! И только он! Вы противопоставили себя офицерскому обществу и нарушили правила Дуэльного кодекса! Здесь граф прав!

Негодование государя было оправдано его личной жизненной позицией. Несмотря на внешнюю мягкость характера, император Николай II весьма положительно относился к самому факту существования дуэлей. Известны случаи, когда поединки совершались с его разрешения, как, например, дуэль, состоявшаяся в 1908 году между генерал-лейтенантами К.Н. Смирновым и А.В. Фоком.

– Пусть так. Вот только насчет слова «убийца» я не согласен, пусть лучше будет «палач».

В ответ император только досадливо поморщился, так как понял, что все его возмущенные высказывания прошли мимо моего сознания, при этом зная меня, развивать эту тему не стал, а затем поинтересовался:

– Капитан Волин… Как его раны?

– Выздоравливает, ваше императорское величество. Ему бы отпуск по здоровью…

– Выпишут! Будет ему и отпуск, и деньги! – этими словами он выплеснул из себя остатки раздражения и вернулся к своему обычному состоянию. – Сергей Александрович! Вам надо будет на какое-то время уехать из столицы. Нам не нужны лишние сплетни, а главное – поводы для новых дуэлей! Гм! Я знаю графа и могу с определенностью сказать, что сын пошел в отца. Надеюсь, вы поняли меня, поручик?

– Понял, ваше императорское величество, и полностью с вами согласен.

Государь бросил на меня слегка удивленный взгляд, как-то больно быстро упрямый и в какой-то мере дерзкий поручик согласился с ним. Нет ли тут подвоха?

– Вот и отлично. Куда думаете отправиться?

– Поеду с полковником Пашутиным в Берн. На три-четыре недели.

Император бросил на меня косой взгляд. Он явно чувствовал себя обманутым, причем при этом сам загнал себя в ловушку.

– Вы нужны мне здесь! – но сразу понял, что противоречит сам себе, поморщился и спросил. – Зачем вам это? Впрочем, к чему я это спрашиваю? Ведь ответ на подобный вопрос мне уже как-то дал полковник Пашутин. В ответ на предложение возглавить мою охрану, он ответил так: на мое место (в разведке) нет желающих, не говоря уже об острой нехватке профессионалов своего дела, а на место начальника охраны найдутся сотни людей, желающих занять подобную должность. Хм! Так и вы.

Я решил промолчать, не желая вызывать новый всплеск раздражения государя. Тот закурил, и какое-то время мы молчали, пока он не сказал:

– Бог вам судья, Сергей Александрович. Решили так решили. Идите.

Не успел я миновать караульных у ворот, как вдруг неожиданно увидел подпоручика Батюшкина. Судя по его белому, застывшему лицу тот явно замерз, поджидая меня. Увидев, быстро подошел ко мне и чуть хрипловатым от волнения голосом сказал:

– Приношу вам свои самые искренние извинения, господин Богуславский! Мне ничего не было известно о том, что произошло в семье капитана Волина. Граф рассказал нам совсем не то… Поверьте, для меня это будет уроком на всю жизнь! Я вот что хочу сказать… и пообещать. Сегодня в Офицерском клубе я всем расскажу о подлости Бахметьева-Кречинского!

– Вы не думаете, что за этим может последовать вызов на дуэль?

Его глаза сразу стали злыми и колючими.

– Я офицер, сударь! Честь имею!

Он резко и четко приложил руку к козырьку фуражки, затем по-уставному повернулся и зашагал, прямо держа спину и придерживая левой рукой шашку.

«Пойду и я. Навещу раненого».

Переступив порог больничной палаты, я, чтобы не нарушать традиции, сразу спросил:

– Ты как?

Несмотря на свой бледный вид, он заставил себя усмехнуться:

– Неплохо. У тебя как дела?

– Это не я лежу на больничной койке, а значит, мои дела лучше, чем твои. Кстати, у меня есть для тебя подарки. Держи. Вот тебе газета с некрологом одному графу.

Кривясь от боли, он неловко взял газету левой рукой, потом несколько раз пробежал глазами по странице, пока не нашел нужное место. Прочитал некролог один раз, за ним другой, и на его лице разлилось удовлетворение. Осторожно положил газету на кровать, потом поднял на меня глаза:

– Даже не знаю, как могу тебя отблагодарить, Сергей. Ты так много сделал для всей нашей семьи, что…

– Забудь. Вот тебе еще один подарок, – и я положил на газету пачку денег.

– Нет! Убери! Я и так должен тебе по гроб жизни! Убери их…

– Примешь. Если не тебе, то твоим родителям они понадобятся. Пусть свозят в Крым Гришку и Таню. Вчера мне довелось разговаривать с твоей матушкой, и она мне поведала, что у твоего брата после ранения появились проблемы с легкими, так что свои возражения оставь при себе, а сам подумай о родных. И еще. Насчет своей службы не волнуйся. Тебе дадут отпуск по ранению и выпишут деньги.

Какое-то время мы молчали, потом Валера неожиданно сказал:

– Знаешь, Сергей, тебя мне, наверно, сам Господь Бог прислал.

Его слова заставили меня внутри усмехнуться и подумать о том, что, услышав подобные слова, император получил бы дополнительное подтверждение моему мистическому происхождению, но вслух сказал:

– Не думаю, а теперь извини, Валера, мне надо идти.

Но стоило только мне подняться с табуретки, как он воскликнул:

– Ты мне только скажи: как он умер?

– Ему было страшно. Очень страшно, поверь мне, – несмотря на то, что это было только полуправдой, эти слова не вызвали внутри меня отторжения. Ведь я только не сказал всей правды.

– Мне бы очень хотелось увидеть глаза этого мерзавца перед смертью, но теперь хотя бы я могу это себе представить.

– Выздоравливай, Валера!

Пашутин, услышав, что я получил разрешение царя ехать с ним в Швейцарию, неожиданно отреагировал бурным всплеском веселья.

– Ты так не радуйся, я ведь еще не все сказал. Со мной поедет личная охрана. Рота гренадеров и две пулеметные команды. Кстати, едем мы не в международном вагоне, а на бронепоезде. Это так, для большей безопасности. И, вообще, скажи мне спасибо, что с нами едет только рота. Ведь когда мы с государем начинали разговор об этой поездке, он что-то начал говорить о дивизии, которую был намерен послать вместе со мной, в качестве охраны.

Пашутин несколько секунд удивленно смотрел на меня, а потом начал даже не смеяться, а ржать, как застоялый жеребец. Наконец, спустя какое-то время, он успокоился, но при этом все же не преминул осторожно меня спросить:

– Что, разговоры об охране серьезно были?

– Нет. Это была шутка. Теперь рассказывай, во что ты хочешь меня втравить?

– Хочу тебе предложить поехать со мной в качестве… циркового атлета.

– Ты серьезно?

– Более чем. Мы выезжаем в качестве труппы русских артистов, приехавших по приглашению самого крупного театра-варьете Берна! Это не должно вызвать пристального внимания швейцарской разведки, так как из разоренной войной Европы много всякого разного народа едет в тихую и сытную Швейцарию, чтобы выжить в эти смутные дни. Вот только с английской разведкой обстоит не так уж хорошо, там наши обличья известны, да и ты фигура приметная, но я исхожу из того, что операция, ради которой приглашен, продлится от силы неделю, после чего ты уедешь обратно. Думаю, за это время к тебе даже присмотреться не успеют. Я же человек опытный, знаю свое дело и всегда укрытие себе найду, а со временем налажу связи… В общем, ты меня понял.

– Послушай, если мне придется выступать на сцене…

– А кто сказал, что ты будешь выступать? Я, согласно своим новым документам, по национальности австриец, работаю помощником импресарио. Моя работа заключается в том, чтобы найти для представления артистов, достойных выступить на сцене прославленного театра-кабаре. Я тебя привожу, представляю, а тебя не берут, говоря: ты нам не подходишь. В итоге: с вами не заключают контракта, сударь, и вы уезжаете обратно в Россию, как там говорят русские: не солоно хлебавши. Все ясно?

– Теперь ясно.

– Раз тебе все ясно, то тогда прямо сегодня займемся делом. На все тебе отпущена неделя. За это время тебе сошьют костюм для выступления, помогут придумать сценическое имя, напечатают афиши. Также освоишь пару-тройку силовых трюков… ну и тому подобное. Завтра утром к тебе подойдет молодой человек. Дмитрий Аркадьевич Сухоруков. Год учебы в технологическом университете, потом ускоренный выпуск школы прапорщиков, ранение. В тот день, когда его выписали из госпиталя, был подписан мир с Германией. Он, как и многие, посчитал это крушением империи и чуть было не совершил… гм… нечто плохое. Чисто случайно в тот самый момент я оказался рядом с ним, поддержал, потом определил к нам на курсы. У парня неожиданно оказались хорошие способности к языкам и слежке. Он до этого самостоятельно изучал немецкий язык, а сейчас так и вовсе очень даже неплохо говорит на нем. Он подойдет к тебе завтра днем, когда ты придешь со своей борьбы.

Уже позже я узнал, что чувство глубокой признательности и почтительности бывшего студента, потерявшего своих родителей еще в юности, он перенес на Пашутина, считая его своим благодетелем, и тот стал ему вроде опекуна, держа при себе и доверяя несложные дела. Несмотря на легкий характер и молодость, Дмитрий оказался дельным организатором. Сначала он отвез меня к портному, который шил для цирковых артистов, после чего мы поехали на окраину города, где в одном из грязных и обшарпанных доходных домов он представил меня хозяину одной из сдаваемых там комнат. Кем тот был ранее, нетрудно было догадаться по обилию афиш, висевших на стенах, где был нарисован богатырь, демонстрирующий свою силу. Сейчас заплывший жиром человек, стоящий передо мной, мало чем походил на силача, изображенного на афишах. Если только пышными и длинными усами.

Бывший цирковой силач обошел вокруг меня, потом несколько раз провел пальцами по усам, приглаживая их, после чего сказал:

– Вот стать, так стать! Просто богатырская стать! Ну-ка, парень, давай на руках сразимся! Посмотрим, на что ты способен!

Подойдя к столу, стоявшему у окна, мы сели по обе его стороны на табуретки, поставили локти на стол и сцепили ладони. Мне не доставило особого труда уложить его руку три раза подряд. Бывший атлет раскраснелся, на его лбу выступили бисеринки пота. Помяв кисть после третьего поражения, он с восхищением посмотрел на меня и сказал:

– Первый раз вижу такую силищу. Ты меня как ребенка… Хм! Как тебя звать, парень?

– Сергей.

– Ты меня зови Васильевич! Я покажу тебе, как надо вести себя на арене, а затем мы с тобой освоим несколько простых силовых номеров, которые всегда имели успех в цирке. Для начала возьми этот двухпудовик и покажи, как ты умеешь креститься.

Следующие дни я только и делал, что рвал цепи, ломал подковы и завязывал металлические пруты узлом. Несмотря на то, что все это было нужно только для одной-единственной демонстрации руководству театра-варьете, мне не хотелось даже в малейшей степени подвести Пашутина.

Дмитрию, как оказалось, тоже отводилась роль в моем номере, своего рода клоуна, неуклюжего помощника атлета. Глупо и невпопад шутить, дурашливо тужиться, пытаясь поднять гирю или натыкаясь на меня с разбегу, падать с испуганными криками, к тому же это соответствовало его веселому и дурашливому характеру. Через пару репетиций у него это стало выходить настолько естественно, весело и забавно, что я ему в шутку предложил подумать о карьере в цирке.

– Ваше величество, прибыл начальник генерального штаба генерал Эрих фон Фалькенхайн.

– Пусть войдет.

Адъютант сделал шаг назад и отступил в сторону, скрывшись из виду. Из-за двери послышался его громкий и отчетливый голос:

– Господин генерал, его императорское величество вас ждет!

Генерал переступил через порог кабинета и остановился. Когда дверь за его спиной захлопнулась, он встал по стойке смирно и принялся рапортовать:

– Ваше императорское величество, генерал…

Император выслушал его, затем сказал:

– Проходите, генерал, и сразу садитесь, так как у нас с вами будет долгий разговор.

Генерал прошел и сел на стул с высокой спинкой. Даже в положении сидя, фон Фалькенхайн умудрялся смотреться так, словно стоял навытяжку по стойке «смирно». Несмотря на то, что Вильгельм знал генерала с детства, почему-то подметил он это только сейчас. В другое время он, возможно, мог бы пошутить по этому поводу, но сейчас предстоял слишком серьезный разговор, чтобы начинать его с шутки.

– Как дела на фронте, генерал?

– Позиционная война, ваше величество. У генералов противника нет ни дерзости, ни смелости для наступательных действий, их солдаты просто запуганы и не верят своим командирам. Генеральный штаб ждет только вашего приказа, ваше величество. План, что был нами разработан, вами одобрен, но приказа к наступлению мы так и не получили. Будет ли мне позволено узнать, чем вызвана эта задержка?

– Для этого я вас и вызвал, Эрих. Дело в том, что несколько дней назад о встрече с нашим послом в Берне попросил представитель английского короля Георга. Заметьте, не от имени парламента или совета министров, а от английского короля, который является не более чем символом монархии, но никак не реальной властью в стране. Как вы думаете, генерал, зачем он приехал?

– Британцы – хитрые и изворотливые торгаши. Если переговоры сорвутся, то они здесь будут ни при чем, а если получится договориться, то они будут первыми при разделе пирога. Не сомневаюсь, что за свое предательство они хотят нового раздела колоний.

– Вы правы, генерал, они согласны закрыть глаза на оккупацию Бельгии и части Франции, а взамен хотят получить французские колонии в Африке. Британцы прекрасно понимают, что обессиленная Франция будет не в силах их удержать, и в то же время они опасаются нашего усиления в Европе. Об этом говорят их переговоры с американским правительством. Если мы продолжим наступление на французов и тем самым покажем всему миру, что готовы идти до конца, то Америка, которая сейчас нейтральна, может выступить на стороне наших противников. Теперь вы понимаете, чем вызвана задержка наступления?

– Да, ваше величество. Но все же осмелюсь задать вопрос: вы не боитесь, что это просто уловка, чтобы дать время до подхода подкреплений из Англии и формирования новых французских дивизий?

– Весь последний месяц мне на стол ложатся доклады о настроениях в Англии. Они говорят только об одном: англичане не хотят воевать. После того, как за них перестали умирать русские мужики, призыв добровольцев сократился более чем вдвое. Пару недель назад в Лондоне и в ряде крупных городов прошли массовые протесты против войны, на которые их подвигло выступление в парламенте представителей оппозиционных партий, потребовавших сменить правительство и выйти из войны. Они испуганы, Эрих! И это только начало!

Начальник генерального штаба резко вскочил со стула и вытянулся, словно ему только что отдали команду «смирно»:

– Железный кулак наших армий раздробит хребет любого врага! Только прикажите, ваше императорское величество!

При виде такого явного проявления веры и преданности кайзер с гордостью подумал: «Мы не можем не победить, ибо Бог и провидение за нас!»

– Да, Эрих, так и будет! Господь не оставит своей милостью германский народ, ибо наша нация есть не что иное, как проводник его священной воли!

– Воля Господа и ваш гений приведут нас к победе, ваше императорское величество!

Вильгельм окинул одобрительным взглядом вытянувшегося в струнку генерала:

– Садитесь, Эрих, наш разговор еще не закончен.

Когда начальник штаба снова сел, император продолжил:

– Как вы могли понять: на мировой арене сейчас складывается не самая простая ситуация и мне сейчас очень бы пригодился талант русского провидца.

Генерал с некоторым удивлением посмотрел на правителя Германии. Принимать советы от какого-то грязного славянина? Зачем, если и так все очевидно?! Окончательно раздавить Францию, после чего Англия сама станет на колени. Потом придет очередь Америки. Император понял состояние генерала и позволил себе иронически улыбнуться:

– Что засомневались в своем кайзере, генерал?

– Как вы могли подумать такое, ваше величество!

– Все просто. Он мне нужен только на один раз! Вот посмотрите! – и Вильгельм придвинул генералу лист бумаги, лежащий перед ним.

Спустя несколько минут начальник генерального штаба осторожно положил отчет германской разведки обратно на стол.

– Англичане спланировали покушение на Богуславского, но так, чтобы подозрение пало на нас. Изворотливые лисы! Извините, ваше высочество! Но чем он им досадил? Или они знают, кто он на самом деле?

– Судя по всему, не знают, но и без этого он, как говорят русские, им изрядно насолил.

– Насолил? А! Испортил еду! Это, как я догадываюсь, видимо, связано с покушением на русского царя? Газеты тогда много писали.

– Со вторым покушением тоже, хотя об этом почти не писали, – съехидничал кайзер.

– Было еще одно покушение? Не знал. М-м-м. Так зачем Богуславский едет в Швейцарию?

– Помочь своему приятелю, полковнику Пашутину, разобраться с этим делом.

– Извините, ваше величество, но я не совсем понимаю, зачем ему это надо?

– Какая разница. Главное, что он через неделю будет в Берне. Наша разведка нейтрализует англичан. Но это не ваша забота, генерал. Напомните фамилию вашего офицера, кто занимался Богуславским?

– Подполковник Дитрих фон Лемниц, ваше величество.

– Так вот. Вы лично отдаете ему приказ. Когда Богуславского возьмут в Берне, то его передадут с рук на руки вашему офицеру. Тот привезет его в Берлин. Еще. Для нашей разведки он русский советник, обладающий секретными сведениями. И только.

– Все будет исполнено в точности, ваше величество.

– На этом все. Идите, генерал.