Глава 11

Поездка в Швейцарию вылилась в долгое и нудное путешествие, с многочисленными пересадками и ожиданиями на вокзалах. Еще только поезд подходил к перрону столицы, как Пашутин сказал:

– Инструкции на крайний случай вы получили, а сейчас действуем, как договорились. Я выхожу отдельно. Вы ищете гостиницу. Идите пешком, извозчика не брать, таким образом, следуя за вами, я попробую отследить возможные хвосты. Если что будет, дам вам знать, если нет – у вас четыре часа свободного времени. После чего возвращаетесь в гостиницу и ждете меня.

Так мы и сделали. Сняли номер, но только для себя. Погуляли, пообедали в маленьком кафе, после чего вернулись и стали ждать полковника. Прошло не менее часа, как раздался стук в дверь. Открыл. На пороге стоял полковник. Аккуратно прикрыв за собой дверь, щелкнул замком, потом прошел в комнату. Подойдя к окну, посмотрел наружу, осторожно выглядывая из-за занавески, довольно кивнул, а затем повернулся к нам:

– Пока все в порядке. Теперь о вас. Я договорился насчет вас, завтра с утра пойдете на просмотр номера. Полчаса, и вы свободны. На этом ваша официальная миссия будет закончена. Все хорошее я вам рассказал, теперь поговорим о плохом. Нам надо прикрыть агента при получении секретных данных от чиновника из Министерства иностранных дел одного из государств. И вот тут начинаются странности.

– Какие именно? – поинтересовался я.

– Для такой работы берут своих людей, а не вызывают группу черт знает откуда. А если брать, то опытных агентов, знающих страну и местную специфику. И последнее. Почему меня, полковника разведки, направленного сюда для создания разведывательной сети, решили задействовать как простого агента?

– То есть тебе это все не нравится? – снова спросил я.

– Нравится – не нравится! Приказ получен – выполняйте! – в ответ недовольно буркнул разведчик.

– Так что вы предлагаете делать, Михаил Антонович? – спросил его Дмитрий.

– Пока не знаю, Дима. Снестись с нашими в срочном порядке я могу только через наше посольство, но мне туда доступ закрыт.

– Тогда, может, мне сходить? – предложил я.

– Ты сам подумай, о чем ты говоришь! Кто с тобой там говорить будет?! Ты для нашего министерства никто и звать тебя никак! – Пашутин с минуту думал, а потом продолжил говорить: – В общем так! Приказ у нас есть, поэтому будем действовать, как нам приказано, но при этом настойчиво прошу: будьте предельно осторожны и при малейшем подозрении докладывайте мне. Если угроза будет явной – уходите! Бросайте все и по возможности уезжайте из страны! Вы меня поняли?!

Мы с Сухоруковым синхронно кивнули головами в знак согласия.

– Никого из вас в детали посвящать не буду. Это ненужные, да и опасные для вас знания. И последнее. Мне сообщили, что наше оружие прибыло и лежит на почте, в ячейке номер сто двенадцать. Вот ключ. Как мы будем работать дальше, объясню завтра. Я пошел.

На следующий день мы с Сухоруковым поехали на просмотр нашего номера. К нашему удивлению, мы не провалились. Нас очень хорошо приняли и предложили выступать два раза в неделю. Пришлось сделать вид, что сильно обрадовались, и со счастливыми лицами заявить, что прямо с самого утра приедем подписывать контракт. Выйдя, мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Если мы, как агенты, провалимся, то пойдем работать на сцену, – пошутил я по поводу нашего неожиданного зачисления в труппу театра-варьете, на что Сухоруков весело расхохотался.

Снова побродили по городу, потом пообедали, вернулись в гостиницу и стали ждать Пашутина. Пару часами позже – стук в дверь и новая неожиданность. Полковник, прямо с порога заявил, что мы идем на вечернее выступление в один из кафешантанов Берна.

– Ур-ра! Идем по девочкам! – весело заорал Сухоруков.

– Если бы, – пробурчал разведчик. – Посидите пару часиков, выпьете по кружечке пива… и посмотрите на особу, которую с завтрашнего дня нам придется охранять.

– Кто такая? – спросил я.

– Мария Леопольдовна Закревская. Певица.

В подобном заведении мне пришлось побывать впервые. Плюшевые портьеры, полтора десятка столиков, небольшая сцена. Интерьер сразу не понравился – все выдержано в свете модернизма. Стены были изрисованы разноцветными квадратами, кругами и ромбами, но хуже всего смотрелся, по моему мнению, розовый занавес, закрывавший сцену, с нарисованными на нем синими квадратами. Воздух этого заведения был просто пропитан смесью табака, дешевых духов и алкоголя. Димке, в отличие от меня, здесь очень нравилось.

– Знаешь, Сергей, в этом месте есть нечто порочное и притягательное. А тебе как?

В ответ я только пожал плечами. После нескольких номеров конферансье, выйдя в очередной раз на сцену, объявил:

– Наконец вы дождались своего часа, господа и дамы! Для вас сейчас будет петь несравненная мадемуазель Мими!

Зал тут же взорвался овациями. В следующую секунду занавес раздвинулся, и нашим глазам предстала молодая женщина. У нее были большие глаза, пухлые губы и детская непосредственность девочки-подростка, но стоило мужскому взгляду скользнуть по глубокому вырезу ее высокой груди, крутым бедрам или стройным ножкам, как мысли сразу начинали стремительно скользить в греховном направлении. Певица, в которой сочеталось очарование девочки и порочно-красивой женщины, легко срывала аплодисменты, а уж от восторженных криков дрожал в зале воздух. Дмитрий, так тот прямо купался в этой игриво-сексуальной атмосфере, поэтому мне с большим трудом удалось его оттуда увести.

Мозг еще находился во власти полузабытья, но часть сознания уже проснулась. Этому фокусу я научился еще в той жизни, лежа в палате, готовясь к отражению боли, которая должна была скоро пробиться через барьер обезболивающих лекарств, но она не пришла, как и не было больничной койки. Вместо нее был мягкий диван в купе, а к нему – перестук вагонных колес. Скованные руки и негромкий разговор на немецком языке – все это дало мне понять, что меня куда-то везут в качестве пленника. Прокачал свои ощущения. Виски и затылок прилично давило, во рту было противно и сухо, но, в общем, особых проблем не было. В том, что с нами произошло, догадаться было несложно. Нас усыпили, добавив снотворное в завтрак, который мы заказали в номер. По крайней мере, как я ел, помню, а вот дальше…

«Что у нас получается? Хм. А получается у нас предательство. Пашутина посылают в Швейцарию. Он берет с собой меня, и нас на третий день накрывает немецкая разведка. Судя по тому, что целью стал я, капкан был поставлен именно на меня. Но как они могли знать, что я поеду с Пашутиным? И самый главный вопрос: зачем немцам подсылать ко мне убийц? – еще пару минут я поразмышлял над этой головоломкой, но в голову ничего так и не пришло, поэтому пришлось ограничиться невнятным выводом. – Что-то тут не вяжется».

На тему, что случилось с Сухоруковым и Пашутиным, я просто не стал думать, так как моей первоочередной задачей стало избавление от охраны и возвращение обратно в Берн.

Оставалось выждать момент.

«Жди момента. Дай противнику почувствовать свое превосходство и, когда он утратит бдительность, – атакуй, – вдруг вспомнилось мне одно из выражений моего японского наставника, и я стал ждать, продолжая неподвижно лежать с закрытыми глазами. Спустя какое-то время в дверь купе постучали условным стуком. Один из немцев встал и открыл специальным ключом дверь. Кто-то вошел, закрыл за собой дверь и что-то сказал. Судя по тону, он отдал какой-то приказ. В ответ один из охранников коротко и лаконично отрапортовал. Тут было два варианта развития событий. Охранник либо сообщил, что все в порядке, либо, что он все выполнит. После того, как его начальник покинул купе, дверь была снова закрыта, но охранник не сел, а вместо этого подойдя к столику, начал что-то делать. Еле слышный металлический лязг, какой-то неясный шум, и вдруг раздался характерный хруст стекла, который все мне объяснил – мне собирались ввести новую дозу снотворного. Один из охранников откинул плед, затем наклонился надо мной и…

Внезапность нападения и секундная растерянность охранников свели на нет все их преимущества, а вот с соблюдением тишины вышло не совсем хорошо, так как второй охранник умер не сразу. В любом случае ему надо сказать спасибо, он тоже пытался соблюдать тишину и захрипел уже в бессознательном состоянии, будучи в агонии. Последующие несколько минут я выворачивал карманы охранников, ища ключ от наручников, который нашелся в жилетном кармане второго охранника. Только я успел освободить руки, как раздался условный стук в дверь. Резко распахнув дверь, я увидел, стоящего в полном замешательстве человека. Секунды его растерянности мне хватило, чтобы молниеносно втащить его в купе. Закрыв дверь, обыскал его, но ничего для себя интересного не обнаружил.

– Где мои вещи и документы?

Он ответил мне на немецком языке, при этом пожимая плечами, дескать, он не понимает, что от него хотят.

– Нихт ферштеен? – уточнил я.

– Я. Я, – ответил он мне снова на немецком языке.

– Значит, не понимаешь русского языка, – подвел я итог нашему диалогу. – Что ж, придется приступить к его ускоренному обучению.

Окато в поисках своего стиля в искусстве рукопашного боя, как оказалось, много времени посветил юби-дзюцу – искусству поражения болевых и шоковых точек пальцами и теперь постепенно передавал мне эти знания.

«Вот тебе и практика».

Несколько тычков пальцами, и тело немца, судорожно задергавшись, начало медленно сползать на пол. Его рот был открыт, но из парализованного горла не доносилось ни звука. Спустя время я наклонился над ним и по зрачкам определил, что он еще находится в шоковом состоянии, но уже может слышать и понимать меня.

– Ты можешь ответить мне на несколько вопросов или умереть. Выбирать тебе.

Он еще не пришел в себя окончательно, но сумел кивнуть головой, невольно выдав себя этим жестом. Я усмехнулся.

– Где мои вещи и документы?

– В моем купе. В саквояже, на багажной полке.

– Вставай. Идем.

С моей помощью он утвердился на ногах, после чего мы перешли в его купе. Первым делом я убедился, что педантичные немцы оставили все мои вещи на месте, затем засунул в карман документы и сел напротив немца. Быстро оглядел его: крепок, жилист, подтянут, костюм от хорошего портного, и пахло от него хорошим одеколоном. В глазах страх и растерянность. Слишком резко и неожиданно все произошло для Дитриха фон Лемница. Целью его жизни была успешная служебная карьера, и это поручение должно было стать новой ступенькой к продвижению, к тому же, как сказал его начальник, император умеет быть благодарным. «Вот только мне никто не сказал, что этот человек – хладнокровный убийца».

– Даю вам шанс, при этом сразу говорю: мне не нужны военные тайны, так что никакого урона ваша честь не понесет. Хочу знать только то, что касается лично меня. Так как, наш разговор состоится?

Ему было больно и страшно, судя по его бледному и напряженному лицу, по бисеринкам пота, выступившим на лбу.

– Спрашивайте, – ответил он хриплым от еще не отпустившей его боли голосом.

– Где мы?

– Мы еще в Швейцарии и сейчас подъезжаем к границе.

– Вас здесь кто-то встречает?

– Нет, – сразу ответил он.

– Вы меня везли к императору?

– Да, – ответил он, сразу, не колеблясь.

– Кто еще знает обо мне?

– Только его величество и начальник генерального штаба Эрих фон Фалькенхайн, мой непосредственный начальник.

– Еще есть охрана в вагоне, кроме вас?

– Нет. Разрешите, я достану платок? Мне надо вытереть пот.

– Ради бога, – я подождал, пока тот промокнет свой лоб, и снова начал спрашивать: – На меня в Петербурге было совершено покушение. Ваша работа?

– Не знаю, о чем вы говорите.

Судя по всему, он не врал… или просто не знал.

– Где остальные русские?

– Кто? – он сделал наивные глаза.

– Ваш шанс выжить уменьшается прямо на глазах.

– Кроме вас, мне никто не известен. Мне только вас передали. И все. Поверьте мне!

Я внимательно и цепко следил за его глазами: ни в его тоне, ни в них не было даже намека на ложь.

– Пока верю. Мария Закревская ваш человек?

Вопрос оказался неожиданным, в его глазах что-то мелькнуло, но он все же предпочел соврать.

– Мне неизвестна эта женщина.

– Вы нагло врете.

Остатки гордости заставили его вскинуть подбородок, но, наткнувшись на мой жесткий взгляд, он смешался и отвел взгляд.

– Мне довелось слышать эту фамилию. Но это все, – почти выдавил из себя признание немец.

– Давно она работает на Германию?

– Не могу знать.

– Место вашей службы?

– Главный генеральный штаб. Офицер по особым поручениям, – на этот раз он ответил четко, без запинки.

– Странно. Почему вам, офицеру штаба, поручили похищение человека? Ведь это дело разведки.

– Так получилось, – ему не хотелось отвечать, но, вновь наткнувшись на мой настойчивый взгляд, понял, что объяснить придется, и продолжил: – Будучи доверенным лицом начальника генерального штаба, я с самого начала был привлечен к этому делу. К тому же знаю русский язык.

– Благодарю вас. Это все, что мне хотелось узнать. Передавайте привет Вильгельму. Надеюсь, он поймет.

После моих слов в его глазах появилась надежда, но ей было не суждено сбыться. Я встал, при этом делая вид, что собираюсь выходить, а в следующее мгновение моя вальяжная неторопливость сменилась стремительностью смертельного удара. Фон Лемниц умер прежде, чем понял, что его жизни пришел конец. Тело медленно завалилось на бок и уже начало сползать с дивана, как я поддержал, уложив его на диван, а затем придал положение спящего человека и накрыл его пледом. Снова перебрал свои вещи в саквояже. Все три глушителя к пистолету оказались на месте. С их изготовлением была целая история. Мастер, которому я их заказал, здорово намучился с их изготовлением. Внутреннюю схему глушителя я помнил с картинок в Интернете, но толком объяснить не мог и сумел только кое-как нарисовать. Только с пятой модели получилось нечто путное, но и здесь была закавыка: почему-то глушители выходили из строя после пяти-шести выстрелов. Именно поэтому пришлось взять несколько штук про запас.

Один из них положил во внутренний карман пиджака, остальные вернулись в саквояж. Туда же положил два браунинга с четырьмя запасными обоймами, взятыми у охраны.

«Вроде, все. Теперь мне надо попасть в Берн. Выйду на станции, предварительно закрыв купе. Когда состав уйдет, я тем временем сяду на обратный поезд. Ну, а дальше по обстоятельствам».

Определившись со своими действиями, я стал смотреть в окно, а спустя короткое время, поезд, резко сбавив скорость, стал подъезжать к станции. В окне мимо меня проплывали домики местных фермеров, поля и огороды, а еще спустя несколько минут сельская идиллия сменилась на городской пейзаж. Надев пальто, стал дожидаться полной остановки поезда.

Под звон станционного колокола, крики носильщиков и голос проводника, что-то громко объявляющий толпящимся у вагона пассажирам, я вышел из купе. Сойдя на перрон, стал неторопливо пробираться через суетливую и многоголосую толпу к небольшому зданию вокзала, как вдруг неожиданно почувствовал на своей спине чей-то чужой взгляд.

«Соврал немец. Они там не одни были».

Войдя в здание вокзала, резко свернул и подошел к большому окну, выходившему на перрон. Несколько минут наблюдал, но ничего подозрительного не заметил.

«Неужели показалось? – но уже через секунду мое мнение поменялось. – Не показалось».

Из вагона выскочил проводник. Мужчина с длинным носом и пышными усами. Его бледное лицо и выпученные от страха глаза говорили о том, что он или работал на германскую разведку, или был просто куплен, но так или иначе, увидев меня выходящим из вагона, забеспокоился, открыл купе и обнаружил трупы. Несколько секунд он стоял, дико озираясь, но стоило ему увидеть полицейского, как сразу кинулся к нему со всех ног.

Я, в свою очередь, развернулся и, не торопясь, чтобы не привлекать излишнего внимания, вышел из здания железнодорожного вокзала. Идя по улице, я пытался придумать оптимальный вариант своего возвращения в Берн. Самый простой способ – это возвращение на вокзал и покупка билета на обратный поезд, но он уже был нереален. Проводник меня опишет полиции, и первым под наблюдение попадет вокзал и близлежащие улицы, а затем патрули и филеры начнут прочесывать город. Следовало искать другой способ.

Уже, когда я шел по центральной улице городка, мне стало понятно, что здесь мне не укрыться. В нем проживало семь-восемь, ну, может, десять тысяч жителей. К тому же они тут все друг друга знают, а значит, чужак, особенно моих габаритов, здесь будет на виду.

«Надо как-то исчезнуть».

Время у меня пока было, так как от Пашутина я знал, что местные службы неторопливы и педантичны в своих следственных действиях, но он же и предупредил, насколько цепко и внимательно они ведут поиски преступника. Меня не готовили как разведчика, к тому же у меня не было богатого опыта Пашутина, так что приходилось что-то выдумывать прямо на ходу.

«Надо убраться из города. Вот только как? Вокзал отпадает. Может, у них есть какое-то транспортное сообщение с другими городами? Или просто уйти из города, а там по дороге уже искать попутную машину? Эх. Знал бы язык, насколько все было бы проще».

Единственное, с чем мне пока везло, так это с погодой. Наступили сумерки. Моросил мелкий, нудный дождь, и казалось, что воздух насквозь пропитался влагой. Уныло обвисли ветви деревьев, а пожухлая трава аккуратных газонов стелилась по мокрой земле. Редкие прохожие, подняв воротники теплых пальто, не глядя по сторонам, торопливо спешили по своим делам.

«В отель идти нельзя, их проверкой займутся в первую очередь. Попробовать снять комнату, а рано утром уйти? Хм. Вот только как объясниться?»

Среди моих вещей в саквояже был русско-немецкий разговорник, но даже с ним у меня было мало шансов найти жилье в незнакомом городе. Я уже начал склоняться к тому, чтобы найти в пригороде какой-нибудь сарай для ночевки, как вдруг услышал громкие крики. Они резким диссонансом вписывались в вечернюю тишину провинциального городка, где, похоже, даже собаки не имеют привычки громко лаять. Мысль о том, что мне безразлично куда идти, заставила меня свернуть в сторону шума. Вывернув из-за угла, понял, что источником громких звуков была какая-то старуха, стоявшая на пороге дома. Ее голос был хриплый и каркающий, словно одна из здешних мокрых ворон неожиданно обрела человеческий облик. Спустя мгновение мне стало понятно, что она кричит на молодую женщину, стоявшую по другую сторону маленького заборчика, окружавшего небольшой цветник перед домом, в окружении двух обшарпанных чемоданов, большой корзины и маленькой девочки, которая прижимала к себе куклу. Что произошло, понять было нетрудно. Эту женщину по какой-то причине выставили из дому, но она местная, а значит, знает, где можно устроиться на ночлег.

«Ей, похоже, тоже надо где-то ночевать. Так, попробуем решить эту проблему вместе», – не успел я так подумать, как старуха с грохотом захлопнула за собой дверь.

Пару минут я наблюдал за женщиной, надеясь, что она куда-то пойдет, но она по-прежнему продолжала стоять, глядя куда-то в пространство. Тогда я решил действовать сам. Подойдя к ней, я остановился напротив нее, но она словно не видела меня, в отличие от дочери, которая сразу спряталась за спину матери.

– Фрау! Вас ист… Помощь… нужна?! – спросил я ее, мешая русские и немецкие слова.

Женщина вздрогнула и уставилась на меня. Отчаяние ее было настолько глубоко, что она настолько ушла в себя, что ничего не видела вокруг, но спустя несколько секунд словно очнулась и с испугом уставилась на меня.

– Фрау… Черт! Как же с тобой говорить?!

Она робко спросила меня что-то по-немецки, на что я ответ покачал головой:

– Нихт ферштеен.

Страх из ее глаз исчез. Она на какую-то секунду задумалась, потом спросила меня:

– Руски?

– Я! – ответил ей по-немецки, а затем добавил: – Русский.

Стоило ей понять, что перед ней иностранец, как она снова растерянно замолчала, не понимая, что тому от нее надо. Пришлось мне снова продолжить разговор. Я сначала показал на нее пальцем, потом на себя, после чего сказал:

– Хаус. Снять квартиру. Фюр ди нахт. На ночь, понимаешь?

Когда она никак не отреагировала на мои слова, я ткнул пальцем в нее, а затем в себя, после чего достал бумажник. Этим я хотел сказать, что деньги есть, осталось только найти жилье, но, как и должно было случиться, женщина все поняла по-другому. Это было видно по ее залившемуся красной краской лицу, но уже то, что она не закричала и не попробовала меня ударить, давало мне определенную надежду. В наступивших сумерках трудно было что-то разглядеть на ее лице, но спустя минуту она кивнула головой в знак согласия, при этом даже попыталась улыбнуться, видимо, старалась начать играть роль шлюхи, но судя по чуть подрагивающим губам, она охотнее бы сейчас зарыдала во весь голос.

«Дура швейцарская!» – подумал я, а вслух сказал по-немецки:

– Идем. Где?

Женщина с минуту думала, потом взяв за руку дочку, а в другую руку – корзину, посмотрела на меня, а потом на чемоданы. Я взял ее багаж, и мы пошли, петляя по улочкам, пока спустя какое-то время не подошли к двери двухэтажного дома. Она постучала, а через минуту на пороге показалась плотная, высокого роста женщина. После короткого разговора, во время которого хозяйка дома не раз бросала в мою сторону любопытные взгляды, нас пригласили в дом. Я поставил вещи, затем поздоровался с хозяйкой по-немецки:

– Добрый вечер, фрау.

Она мне ответила и замерла выжидающе.

«Все правильно. Швейцарцы – люди практичные, поэтому надо начать с оплаты. Это должно произвести впечатление и сгладить ненужные шероховатости».

Достав бумажник, я вытащил пачку денег, тем самым демонстрируя перед женщинами свою состоятельность. При виде денег губы у хозяйки растянулись в холодно-вежливой улыбке. Ей, судя по всему, понравился мой деловой подход. Зная покупательную способность местных денег, я отделил банкноту в десять франков и протянул ее хозяйке. Та быстро сунула ее в большой карман на переднике и, растянув губы в вежливой улыбке, показала на лестницу, ведущую наверх. Взяв вещи, я направился к лестнице. Комната оказалась спальней, в которой стояла большая двуспальная кровать, зеркало-трюмо, пара стульев и кушетка. Хозяйка коротко переговорила с моей попутчицей и ушла.

Та уже начала расстегивать пальто, но, заметив мой взгляд, замерла и покраснела. Нервничая, несколько раз обвела взглядом комнату, после чего начала снимать пальтишко с дочки, которая стояла посреди комнаты с удивленным и непонимающим лицом. Девочке, наверно, было лет пять, но, на удивление, она не капризничала и почти ничего не говорила. Только когда мать посадила ее на кушетку, она что-то ей сказала, после чего та сразу посмотрела на меня. Поймав ее вопросительный взгляд, я спросил по-немецки:

– Что?

Она сказала, но сразу увидела, что я ничего не понял, показала жестом, что ест. Я согласно кивнул головой, достал бумажник и спросил:

– Кафе?

Услышав знакомое слово, она поняла, что я хотел сказать, и начала говорить, но сразу спохватилась и стала тыкать пальцем в пол, а потом показала жестом, что ест. Хозяйка пригласила нас на ужин. Я так и не понял: входит ужин в оплату жилья или нет, но решил, что надо расплатиться с женщиной за ее помощь, и пусть она понимает, как хочет, после чего протянул ей пятьдесят франков. При виде банкноты она вздрогнула, словно ее хлыстом ударили, жутко смутилась, покраснела, но деньги взяла и, опустив голову, стараясь не смотреть на меня, неловкими, судорожными движениями стала снимать с себя пальто. Она была молода, довольно мила и имела неплохую фигуру, правда, ее светло-коричневое платье, купленное на какой-то дешевой распродаже, сидело на ней бесформенной массой, по большей части скрывая все то, что дала ей природа. Сняв пальто, я повесил его в шкафу, после чего подошел к трюмо и стал рассматривать семейные фотографии. Хозяйка и ее муж, большой и крупный мужчина. На двух фото он был снят одетым в мундир. Ткнув пальцем, я спросил по-немецки:

– Солдат?

Она подошла, затем отрицательно покачала головой и повторила несколько раз:

– Нет. Не солдат. Нет.

– Ладно, бог с ним. Как тебя зовут? – и показал пальцем на нее.

Она, видно, поняла мой вопрос, в очередной раз покраснела и сказала:

– Магда, – потом подошла к девочке, сидящей на кушетке и играющей с куклой, погладила ее по голове и сказала: – Эльзи.

Я ткнул себя пальцем в грудь и сказал:

– Сергей.

Она натянуто улыбнулась. В этот самый миг пришла хозяйка с постельным бельем и пригласила нас к столу. Ужин прошел почти в полной тишине, не считая нескольких фраз между Магдой и хозяйкой дома. Встав из-за стола, я на несколько секунд задержался у фотографии ее покойного мужа, судя по траурной ленте, висевшей на ней. Хозяйка, стоя у стола, назвала его имя и что-то добавила по-немецки. Я не понял, и она, видя это, подошла к фото и ткнула пальцем в погоны его формы. Я пожал плечами. Секунду она соображала, а потом поманила меня к лестнице. Зайдя в спальню, она подошла к шкафу, достала откуда-то из глубины мундир своего покойного мужа, и только теперь я, разглядев петлицы, понял, что тот когда-то был почтовым служащим.

– Почта? – спросил я.

Видно, она уловила что-то знакомое в слове, так как закивала головой и несколько раз сказала:

– Да. Да.

Мне больше ничего не оставалось, как сказать «Гут» и тем самым завершить наш разговор. Хозяйка ушла, и мы остались одни. Магда стала играть с дочкой, а я, сев на стул, стал прокручивать в голове пришедшую мысль, а когда они вышли, сразу подошел к шкафу. Сбросив пиджак, примерил мундир, но он оказался мне мал, зато шинель, если ее надеть прямо на рубашку, оказалась мне впору, так же как и зимняя шапка с кокардой. Пока я переодевался, Магда, молча, бросила на меня пару удивленных взглядов, но на этом все закончилось.

«А больше мне ничего и не надо. Если бы только Магда согласилась поехать. Хм. Почтовый служащий вместе с женой и дочерью едет в Берн».

Потом женщина с дочкой спустились вниз, и их какое-то время не было, а когда вернулись, Магда принялась укладывать девочку спать на кушетке, но я, подойдя к ним, жестами объяснил ей, что они обе будут спать на кровати, а мне оставят диванчик. Женщина, наверно с минуту, удивленно смотрела на меня, потом взяла дочку и перенесла ее на кровать. Когда девочка заснула, Магда в некоторой растерянности сидела на кровати, искоса бросая на меня взгляды. Пришло время рассчитываться, но как? Я приложил палец к губам, а затем поманил ее к себе, жестом показывая, чтобы она села рядом. Со смущенным и красным лицом она неловко села рядом, опустив глаза. Я достал разговорник и под ее удивленным взглядом стал составлять фразы.

– Магда. Ехать в Берн. Со мной.

Она начала говорить, но опомнилась и ограничилась короткой фразой, которую мне удалось понять, найдя нужные слова в разговорнике:

– Согласна. У меня родная сестра в Берне.

Снова перелистал разговорник и выдал следующую фразу:

– Мне нужна одежда, – после чего ткнул пальцем в фотографию.

Она недоуменно на меня посмотрела, но когда я добавил, что хочу купить, она удивленно посмотрела на меня, но тут же закивала головой, дескать, поняла.

«Надеюсь, что ты действительна поняла».

Она начала говорить, но в следующий момент оборвала сама себя и ткнула пальцем в пол: схожу, узнаю. Я согласно кивнул головой. Владелица дома оказалась практичной женщиной и без всяких вопросов назначила цену в семьдесят франков. Я отрицательно покачал головой и дал ей банкноту в пятьдесят франков. Хозяйка взяла ее, при этом не смогла сдержать довольной усмешки. Судя по всему, она явно не прогадала. Мы снова остались одни. Магда, сидя на кровати, бросила на меня пару смущенных взглядов, в ответ я встал, прикрутил лампу, а затем прилег на диванчик и демонстративно отвернулся. После чего шорохи и скрип пружин сказали мне, что она легла. Выждав десять минут, повернулся и сел, при этом невольно бросил взгляд на кровать, но что-то увидеть под пышной периной на необъятной кровати было трудно. Сняв рубашку и брюки, остался в нательном белье. Только начал снова устраиваться на диванчике, как со стороны кровати раздались шорохи, а затем послышался звук еле слышных шагов. Я приоткрыл глаза. Магда стояла передо мной, в ночной рубашке. Керосиновая лампа света давала мало, но и его хватало видеть, как ходит от волнения ее грудь.

– Сергей.

Когда прозвучало мое имя, стало понятно, что она не мимо проходила, а пришла отдать долг вежливости. Если это можно так назвать. Мой взгляд невольно остановился на низком вырезе, из которого виднелась ложбинка меж двух высоко стоящих упругих грудей. Неожиданно мне захотелось их потрогать, почувствовать их упругость. Увидев мой жадный взгляд, женщина напряглась и снова, как девочка, покраснела, но, переломив себя, слабо улыбнулась, а затем, резко опустив руки, схватила за подол ночной рубашки и резко задрала ее, желая снять. Не знаю, насколько она сознавала красоту своего тела, но задранный подол обнажил отлично сложенное, а от этого еще более соблазнительное, женское тело с бесстыдно торчащими грудями. Я вскочил, даже не зная, чего хочу, но ночная рубашка уже упала на пол, а ее руки легли на мои плечи.

Ночь, как мне вначале думалось, оказалась не длинной, а наоборот, удивительно короткой, и все благодаря пылкой страсти Магды, у которой, судя по всему, давно не было мужчины.

Посадка на поезд прошла без малейшей заминки. Я поймал на себе несколько внимательных и цепких взглядов полицейских, но никто из них так и не смог до конца поверить в то, что почтовый чиновник, идущий по перрону с женой и маленькой дочкой на руках, и есть разыскиваемый убийца. Спустя четыре с половиной часа мы прибыли в Берн. Я помог Магде устроиться в маленькой гостинице, расположенной недалеко от вокзала, оплатив трое суток, после чего отдал ей еще сто франков, за что удостоился нежного объятия и поцелуя. Мы оба помогли друг другу, оба выполнили друг перед другом обязательства, как это понимали, а теперь могли быть свободны. Выйдя из отеля, я оглянулся по сторонам и, завидев кофейню, зашел в нее.

Если у Магды ее трудности шли к концу, то у меня они только начинались. Надо было решать, что делать дальше. Впрочем, план, в общих чертах, определился у меня в голове еще по дороге. В его основе лежал визит к шпиону-двойнику – Марии Леопольдовне Закревской, адрес которой мне был известен, вот только шансы, что она будет на месте, были пятьдесят на пятьдесят. Если немецкая агентура в курсе, что мне удалось бежать, то ее уже переселили в другое место, а меня в номере ждала засада, а если нет, то у меня был шанс прояснить судьбу моих товарищей.

Я не знал, что проводник вагона являлся внештатным сотрудником немецкой разведки. Ему платили за то, чтобы он, не вмешиваясь, чисто визуально контролировал доставку груза или человека. Если что-то шло не так, он должен был сразу позвонить и сказать кодовую фразу – своего рода пароль, означающий, что операция провалена. Так он и сделал, поэтому германский резидент в Берне уже спустя час знал, что «посылка» до Берлина не доехала, после чего сам позвонил своему начальству. Не успел он сообщить о провале, как на его голову посыпались угрозы, а на его попытку оправдаться, что это не его вина, ему предложили выбор: или он найдет Богуславского за тридцать шесть часов, или по истечении этого времени пустит себе пулю в лоб.

Спустя три часа вся германская агентурная сеть была поставлена на ноги, все полицейские и швейцарские спецслужбы, состоящие на зарплате у германской разведки, получили приметы человека по фамилии Богуславский и принялись за его поиски. Все места, куда он мог прийти, начиная с номера отеля Закревской и кончая центральным вокзалом Берна, были перекрыты. Я не знал, что Магда с дочкой снова отвели от меня подозрение местной полиции, как только мы прибыли на вокзал, в Берн.

Моя атлетическая фигура и незнание языка могли выдать меня в любую секунду. При этом понимая, что играю с огнем, я все же решил не мудрить, а идти напролом – прямо в отель к Закревской. Шел к отелю, петляя в узком лабиринте улочек и старательно избегая людных мест, хотя при этом дважды заблудился, но вышел к гостинице сам, никого не спрашивая. Уже на подходе к парадной двери отеля я вдруг заметил, что внимание большинства людей, идущих по улице, обращено на кого-то, кто шел впереди меня. Чуть ускорив шаг, я догнал идущую впереди необычную парочку. Первым шел юноша-курьер в униформе, несущий корзину цветов, при этом сама корзина и ее ручка были оплетены цветными лентами, а за ним важно вышагивал щеголеватый молодой человек, в желтом пальто, белом в черную клетку шарфе и белой кепке-букле.

Только я подумал: «Куда этот расфуфыренный павлин направляется?», как курьер, а за ним «желтое пальто» свернули к двери отеля. Теперь я знал, куда они идут. Это был, похоже, очередной воздыхатель несравненной мадемуазель Мими с цветами и признанием в любви. Пристроившись рядом, я изобразил на лице веселую улыбку, при этом старательно делал вид, что мы идем вместе. Войдя в отель и зайдя в кабину лифта вслед за «павлином», я напрягся. Если меня ждут наверху, у двери лифта, то при желании просто расстреляют в две секунды. Лифт загудел, поднимая нас на третий этаж, а затем, лязгнув, в последний раз остановился.

Когда мы вышли, то молодой человек, увидев, что я иду вместе с ними, секунду соображал, а потом нахмурился. Угадать его мысли было нетрудно: конкурент. У меня тоже исчезли сомнения в том, куда идет этот франт. Мы обменялись презрительными взглядами, но конкурент, очевидно, оценив ширину моих плеч, ничего не сказал, решив ограничиться громким хмыканьем. Агент, находившийся в вестибюле отеля, увидев меня, сразу позвонил наверх, вот только с ходу он не мог понять, я один или эти двое составляют мое прикрытие. Немец, несмотря на то, что не знал русской пословицы: кашу маслом не испортишь, решил сказать, что наверх поднимается группа, а там сидящие в засаде пусть сами разбираются.

Паулина Вайс, изображавшая горничную, была на хорошем счету у резидента немецкой разведки в Берне, и не только потому, что какое-то время они были любовниками. Она имела хорошую внешность, точеную фигурку, но этим ее достоинства не ограничивались, помимо этого она умела хорошо работать головой, метко стрелять, а совести у нее было не больше, чем у отпетого рецидивиста. Стоило нам выйти из лифта и пойти по коридору, как она сразу покатила нам навстречу тележку с принадлежностями, необходимыми горничной для работы. Ей предстояло определить, являются ли сообщниками русского агента франтоватый мужчина и курьер? Если «да», то дважды стукнуть в соседний, рядом с Закревской, номер и сказать условную фразу: «Господин, вы просили разбудить!», которая означала: требуется поддержка. В этом номере находились двое боевиков, предназначенных для силового захвата противника. Для захвата меня у нее в кармане белоснежного передника лежал специальный пистолет, стреляющий капсулами со снотворным. В принципе снотворное она собирались использовать, как только русский постучится в номер Закревской, но стоило ей увидеть, что вся троица остановились у номера певицы, то решила не рисковать и вызвать поддержку. Остановившись у соседней двери, «горничная» дважды стукнула, после чего произнесла условную фразу.

Курьер только занес руку, чтобы постучать, как из соседнего номера выскочили два плечистых молодых человека с оружием в руках. Все, кто был в коридоре, на какое-то мгновение замерли, одни от испуга и неожиданности, другие – оценивая обстановку, перед тем как действовать.

Паф! Паф! Паф! Хотя на стволе моего пистолета был глушитель, звуки все равно были достаточно громкими, и я не стал ждать, когда выскочит кто-нибудь еще, а вместо этого помчался к лестнице, а по ней вниз, к выходу. Все произошло настолько неожиданно и быстро, что курьер и франт в каком-то оцепенении несколько секунд смотрели, как сползают по белоснежным стенам, оставляя за собой красные дорожки, мертвецы с простреленными головами. Потом почти одновременно заорали и кинулись бежать. Услышав их вопли, два агента германской разведки, мужчина и женщина, находившиеся в номере певицы, выскочили в коридор. Стоило им увидеть трупы своих коллег, они, в свою очередь, кинулись на крики, хотя ничего не понимали, кроме одного, что, возможно, операция провалилась.

Не успел я сбежать по лестнице, как перешел на спокойный шаг, чтобы не привлекать излишнего внимания. Я уже пересекал вестибюль, как стали слышны крики, которые мгновенно привлекли внимание служащих и гостей отеля. Воспользовавшись этим, я вышел, а затем, свернув за ближайший угол, стал кружить по улицам и проулкам города, проверяясь, нет ли за мной хвоста, как учил Пашутин. Ходил я так не менее часа, пока не решил, что за мной никто не идет следом, а затем зашел в первую попавшуюся на глаза кофейню.

– Кофе, пожалуйста, – попросил я по-немецки у подошедшей официантки.

Сидя с чашечкой дымящегося кофе, я стал смотреть сквозь стекло на улицу и думать, как мне поступить дальше. Передо мной стоял единственный и в то же время жизненно важный вопрос: ЧТО ДЕЛАТЬ?

Оставшись один, без знания языка, в чужой стране и имея на хвосте немецкую разведку, я с каждым часом терял шансы на выживание. Попытка выяснить судьбу своих товарищей провалилась, и не по моей вине. Обвинить себя в том, что ничего для их спасения не предпринял, я не мог, но Пашутин в этой еще непривычной для меня эпохе неожиданно стал для меня первым (и пока единственным) другом. Как его можно бросить на произвол судьбы? К тому же оставался еще один, пусть слабый, шанс. На подобный случай мы, с Сухоруковым, получили от полковника соответствующие инструкции, которые требовалось применить только потеряв связь с другими членами группы. Причем сам Пашутин скептически отнесся к этой инструкции, заявив, что в случае прямой угрозы надо брать руки в ноги и бежать в сторону границы, а там добираться до России. Суть ее состояла в следующем: при потере связи или контактов агент должен был с двенадцати до часа дня находиться у входа в артистическое кафе под названием «Грустный Арлекин». Ожидать встречи он должен был два дня подряд, а если никто за это время не явится, рассчитывать только на самого себя.

«Сегодня я опоздал. Значит, пойду завтра, а пока надо найти жилье на сегодняшнюю ночь и разведать обстановку возле «Арлекина»».