Глава 2 · Это же Бабель!
В рубище из мешковины, растрепанная, Наташа шла в аудиторию номер три, глядя на прямую спину Тамары Львовны, и чувствовала себя новорожденным ягненком, у которого разъезжаются ноги. Абсолютная беспомощность, любой может тебя сожрать. Отвратительное ощущение, но избавляться от него Наташа не спешила, оно поможет войти в роль.
Единственное, нужно закрыться, не транслировать беспомощность вовне раньше срока — люди отлично определяют, кто жертва, отращивают клыки и плотоядно клацают челюстями.
Тамара Львовна открыла дверь, пропуская абитуриентов. Кто-то оробел и съежился, кто-то выгнул грудь колесом, у кого-то жесты стали агрессивными, угловатыми.
Это была обычная аудитория со столами и стульями… даже, скорее, с партами. Их сдвинули в конце кабинета, а впереди поставили десять стульев, освободив перед ними пространство. На одиннадцатом, солидном, на вид старинном, сидела… На бейдже было напечатано:
Воеводина Марина Суреновна.
Если описывать ее одним словом, больше всего подходит квакша — изумрудно-зеленая древесная лягушка. Гладкая кожа, натянутая на лице, как на барабане (видимо, имела место операция), при этом — руки пожилой женщины и морщинистая шея. Безгубый рот до ушей, очки с толстыми линзами и собранные в хвостик черные волосы, отчего крупный покатый лоб казался каким-то неправильно-большим.
Все вразнобой поздоровались.
— Здравствуйте, присаживайтесь, — пригласила экзаменаторша сиплым прокуренным голосом, и абитуриенты загремели стульями, начали занимать места, конкурируя за те, что подальше от Воеводиной.
Экзаменаторша на каждого смотрела так, будто просвечивала взглядом-рентгеном, проникая в самые потаенные уголки разума. Наташа вошла последней, надела маску уверенности, уселась рядом с Воеводиной, заставив себя распрямить спину. От напряжения плечи свело судорогой и заболело между лопаток.
— Собрались? — просипела Воеводина, повернув голову, чтобы видеть собравшихся, сидящих слева от нее.
Наташа встрепенулась и положила руки на колени, а то они так и норовили скреститься на груди, бросила взгляд на Тамару Львовну, которая стояла, опершись на подоконник и подперев голову ладонью.
— Вот и славно. Меня зовут Марина Суреновна Воеводина. Предыдущей группе говорила и вам скажу. Первое — помните, что бы ни случилось, вы самые лучшие, самые талантливые, даже не сомневайтесь, так и есть. Второе — если вы не попали в списки, не плачьте, а радуйтесь, потому что судьба уберегла вас от разочарования и дала вам шанс получить нормальную стабильную профессию. Если вы прошли, ждите списки в семнадцать ноль-ноль. Не мое слово — только наличие вас в списках гарантирует, что вы преодолели первую ступень.
Наташа слушала вполуха, вживалась в роль. Пестовала беспомощность, вспоминала, как узнала о беременности от Андрея, как он исчез — точно, как Фауст.
И вот она одна в целом мире, над нею главенствуют две страшные женщины. Захотят — унизят, захотят — вознесут…
Закончив речь, Воеводина сказала:
— Ну что, приступим?
Просмотрев список, она плотоядно прищурилась, глядя на собравшихся искоса, и Наташа приготовилась, ведь она первая в списке, ногой с ноги сняла кроссовки. Стопы коснулись холодного пола.
— Олеся Машкова. Кто это?
Наташа сперва выдохнула, потом напряглась.
Не по списку пошла, чтобы дезориентировать еще больше. Репетиторша говорила, что так делают не чтобы унизить и растоптать, а чтобы проверить, умеет ли человек перестраиваться и импровизировать, если ситуация резко меняется.
Встала светловолосая девушка, скорее девочка, в васильковом, под цвет глаз, пышном вечернем платье. Такой только Дюймовочек играть и младших принцесс. Девушка не растерялась, встала лицом к публике и поклонилась.
— Марина Суреновна, дорогие зрители. Я — Олеся Машкова.
— Что вы нам покажете, Олеся?
Девушка сделала страдальческое лицо и проговорила:
— Анна Ахматова, «Реквием»…
Это было так неестественно, так несуразно, что Наташа закрыла глаза, чтобы не видеть, как человек позорится, не понимая этого.
Воеводина замахала рукой перед лицом, будто кто-то испортил воздух.
— Нет-нет-нет! Что-то, кроме Ахматовой, у вас есть?
Олеся захлопала огромными глазищами.
— Нет ничего, поняла, — вместо нее ответила экзекуторша. — Расскажите, почему я должна вам сказать «да». Да поубедительнее, пожалуйста.
— Э-э… У меня феноменальная память, и могу читать без суфлеров…
— Практика?
— Школьный театральный…
«Стыдоба», — подумала Наташа и ощутила злость Воеводиной, поняла ее и пожалела. Уже который день она терпит вот такую самодеятельность при том, что у нее наверняка отличный вкус. Наташа поставила себя на ее место и передернула плечами. После такого впору в парках резать людей бензопилой.
Тамара Львовна, что так и стояла возле подоконника, опустила голову и сжала переносицу пальцами, закрыла глаза — ее чувство прекрасного тоже было оскорблено.
— Присаживайтесь, Олеся. То, что я сейчас скажу, всех касается. Красоты недостаточно для поступления. Образ должен быть гармоничным, а это что?
Олеся уселась на стул, уронив голову на грудь. Это был разгром.
Воеводина продолжила:
— Владислав Медуница.
Громыхнув стулом, поднялся чернявый красавчик с холеным лицом, в белой-белой рубашке, в черных-черных брюках с кожаным ремнем и блестящих туфлях. От него исходила аура уверенности и достатка.
— Владислав Медуница, — пророкотал он низким вибрирующим голосом, от которого мурашки побежали по спине.
Хорош! Этот точно пройдет. Сразу видно: готовился, шлифовал мастерство. На его фоне Наташа чувствовала себя неасфальтированным селом.
Тамара Львовна оживилась и посмотрела на парня с надеждой, словно он способен был дать антидот от только что увиденного.
— Михаил Булгаков. Фрагмент из романа «Мастер и Маргарита», монолог Воланда.
Рассказывал он четко, с интонацией. Каждое слово было выверено, отработано, каждый жест — уместен. Ни полутона фальшивого, ни движения лишнего. Только бы не после него выступать! На его фоне Наташа рискует уподобиться бледной поганке.
Внимательно его выслушав, Воеводина кивнула.
— Видно, что проделана большая работа. А есть что-нибудь еще? Что-нибудь юмористическое?
— Ничего такого я не готовил, это не мое амплуа, — ответил Влад, и его красивое лицо стало таким, будто он хлебнул уксуса.
— Ясно. Держи-ка вот это.
В руках красавца оказалась распечатка какого-то текста. Влад бегло прочел его и вкрадчиво произнес мурлыкающим голосом, богатым обертонами:
— Исаак Бабель. Фрагмент рассказа «Как это делалось в Одэссе». — Он сделал паузу и торжественно начал читать: — «Почему он? Почему он, а не они, хотите вы знать?»
Текс был странный и как будто с ошибками. Влад аж сбился, когда говорил: «Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях — и ничего больше». И все равно, как Владислав красиво читал! Как правильно — даже такой текст. Наташа аж заслушалась, и у нее потекли слюни, Воеводина же чуть скривилась и остановила парня, проговорила с сожалением:
— «В Одессе» не в «Одэссе», это раз. Два — ну в названии же подсказка! Это же Бабель! Эх, садитесь, Владислав.
Голос ее звучал разочарованно. Сейчас-то она чем недовольна? Красиво же читал, с выражением! Наташа посмотрела на Тамару Львовну и поняла, что она — лакмус происходящего. Влад в чем-то сильно ошибся и разочаровал ее.
— Наталья Мартынова, — зачитала Воеводина.
Наташа вздрогнула, встала и на миг остолбенела, сраженная пониманием, что обычно самой кажется, будто все хорошо, а со стороны ее гениальное выступление может смотреться, как позор несчастной Олеси.
— Марина Юрьевна, это я. Я Наталья Мартынова.
Экзаменаторша указала в середину кабинета, еще больше растянув тонкие губы. Или она их поджала?
Наташа прошлепала на импровизированную сцену и встала перед десятью зрителями, чувствуя неловкость. Чего Воеводина хочет? Что надо сделать?
Поправив очки, Воеводина сказала:
— Наталья, расскажите о себе так, чтобы мне захотелось вас принять сразу же и безоговорочно.
Черт, и что говорить?
Нечестно! Она ни у кого ничего подобного не спрашивала! Теперь, пока она блеет, они усиленно подбирают нужные слова! Вон как мозгами скрежещут. И хоть бы кто сказал, что будет так! Что нужна дурацкая презентация.
Как учила местная репетиторша по ораторскому искусству? Не показывать страх и заполнять паузы.
— Меня зовут Наталья. Приехала я из южного приморского поселка. Вы помните, как волны ластятся к берегу? Как ворочают гальку? Я здесь, чтобы напомнить об этом, подарить вам лето…
Наташа представила море, позолоченные закатным солнцем волны, чаек, пикирующих вниз, ласковое тепло плоских камней — и включила эмпатию.
— Я смогу сделать так, чтобы вы это почувствовали. В нашем городе есть театр. Я в этом году только закончила школу, но мне доверили роль Маргариты из «Фауста». Фрагмент из этого спектакля я приготовила для вас.
Наташа смолкла, глядя в глаза Воеводиной, та чуть прищурилась.
— Давайте, Наталья. Удивите нас!
Показалось, или в голосе прозвучал сарказм? «Что ты можешь, соплюха? Сколько вас, бездарностей, мы перевидали». Тамара Львовна смотрела задумчиво, потирая подбородок.
Наташа оглядела лица конкурентов и… разозлилась. Закрылась и, настаиваясь на нужную волну, побрела к столу преподавателя, уселась на пол, за мгновение оживив в памяти жуткие образы: свою беременность до свадьбы, предательство любимого, одиночество, нежеланный ребенок, безумие…
И открыла свое сердце, вскидывая голову и убирая патлы с лица. Представила перед собой Андрея, который исчез, бросил ее наедине с проблемами… Или не бросил? Губы задрожали, но Наташа попыталась улыбнуться, подалась навстречу воображаемому Андрею.
Она не играла, она была Маргаритой, девушкой, приговоренной к смерти за то, что, оставленная любимым, родила и, обезумев от горя, утопила собственного ребенка. И вот возлюбленный пришел, хочет ее освободить. Но нет ей оправдания.
Каждое слово — горячая капля крови, обжигающая, как раскаленный воск. Слезы застилали глаза — настоящие горькие слезы. Наташа металась по воображаемой клетке, хваталась за прутья, которых нет, и чувствовала, как они холодят ладони.
Когда она закончила, стояла мертвая тишина, слышен был шелест далеких шин, крики ласточкиных птенцов, шумное дыхание собравшихся. Но главное — у жестокой экзаменаторши, которая буквально уничтожала парней и девчонок, покраснело лицо и раздувались ноздри. Не замечая того, она покусывала ноготь большого пальца.
Тамара Львовна задумчиво смотрела куда-то в сторону. Наташа мысленно потянулась к ним, чтобы понять их настрой, но перебивали мощные эмоции конкурентов: страх, презрение, злость, надежда, зависть.
Несколько секунд напряженного молчания. Наташа стояла не шевелясь, боялась посмотреть по сторонам и наблюдала танец пылинок в золотистом солнечном луче.
— Присаживайтесь, Мартынова, — наконец выдавила из себя Воеводина.
И все? Неужели все так плохо, что и сказать нечего?
Так… спину — прямо. Не реветь.
Наташа не помнила, как села на свой стул, избегая закрытых жестов, заставила себя выпрямиться, эмоционально закрылась.
Все, дыши ровнее. Кошмар остался позади. Больше всего Наташу беспокоила неожиданная самопрезентация, она совершенно не продумала, что говорить о себе!
Экзекуция продолжалась. Абитуриенты выходили на плаху, читали свои тексты. Кого-то Воеводина сразу отправляла на место, кому-то давала дополнительные тексты или просила показать что-то еще.
Причем выбраковывала она толковых ребят! Или это не выбраковка? Она ведь не сказала, вылетел Влад или прошел дальше. Вот как… как дотерпеть до конца, не начать ерзать, не распсиховаться?
Все когда-нибудь заканчивается, пытка Воеводиной тоже закончилась. Обычно в такие моменты медлят, но Воеводина не стала никого мучить. Просто сказала:
— Спасибо за то, что выбрали наше учебное заведение. Мартынова, ждем вас двадцать пятого, остальные — не расстраивайтесь. До свидания.
До Наташи дошло не сразу. А когда дошло, она закрыла лицо руками, и из глаз брызнули слезы. Ее волной накрыли чужие злость, зависть, обида, оглушили, потащили по песку. Казалось, ее разорвет от диссонанса — собственной радости и чужого горя.
Как же больно было смотреть в глаза тем, кому не повезло! Кто-то злился, например, Влад, глазастая блондинка ревела белугой, высокая невыразительная девушка молча роняла слезы…
Все были так погружены в себя, что, похоже, не поняли, кто же из выступавших счастливица Мартынова, ведь Наташа тоже умывалась слезами.
На плечо легла рука Тамары Львовны.
— Пора выходить, девонька. Все у тебя хорошо, чего ты плачешь?
У Наташи началась истерика, ее трясло. А еще больше трясло от мысли, что на улице ожидает Наталья из Смоленска, мечта которой сломала крылья.