Глава 3 · Бей посуду, я плачу!

Наташа обулась, подхватила сумку и вылетела в коридор. Бегущая навстречу партия испытуемых атаковала выходящих, чтобы выпытать подробности, но те не сказали ничего вразумительного, теперь Наташа понимала почему — потому что, когда горло сжимается от горя и для тебя все кончено, не до помощи другим. Что касается Наташи, она просто боялась говорить, что прошла во второй тур, подозревая, что ее разорвут от зависти и злости.

Красавчик Влад заблокировал у выхода Тамару Львовну, видимо, требуя объяснений, почему его не взяли. Наташке самой было интересно, что же не так сделал этот идеальный парень, и она навострила уши. Тамара примирительно говорила:

— Бабеля нельзя читать правильно, в этом смысл! Слова, они же ведь живые! — дальше она сказала другим голосом, мягко и вкрадчиво: — Это же таки Одесса, понимаешь? Ты таки не смог прочувствовать текст и переключиться.

Крыть было нечем, Влад потупился, кусая губу, а женщина побежала назад. Наташа так и не поняла, какую функцию она выполняла на собеседовании. Но что разбиралась в театральном искусстве — факт.

И снова Наташа ощутила себя неучем. Что за Бабель такой про Одессу пишет? Надо почитать. И как можно было догадаться, что этот текст надо читать… странненько?

Пройдя полпути до выхода, Наташа вспомнила, что выглядит ужасно: зареванная, лохматая, в рубище. Подумают еще, что тут есть пыточные подвалы, разбегутся.

Наташа представила, как, измазавшись красной помадой, вылетает на порог и хрипит, тараща глаза: «Бегите, несчастные! Спасайтесь, пока не поздно! С прошлого года держали! Одежда поистрепалась, о-ой!» Абитуриенты замирают на миг, а потом бросаются врассыпную, как если бы на них пёр Кинг-Конг.

Так живо это нарисовалось в голове, что она рассмеялась — выходящие из туалета нарядные девушки шарахнулись.

А когда Наташа шагнула в пустую уборную, без чужих эмоций, которые прорывались, как она ни старалась закрыться, стало вообще хорошо: сперва спокойно, потом — радостно. К счастью, никого не было, она умывалась и смеялась, расчесывала волосы и улыбалась. Вот оно, счастье! Да, это первый этап, впереди самое сложное, но ее выбрали! Ее, девчонку из поселка, где в основном алкоголики, а три одноклассницы после девятого ушли торговать собой на дорогу, и одна уже умерла! Значит, Наташа не бездарность, теперь, даже если отбракуют, у нее будет уверенность, что надо просто отшлифовать талант.

Волосы нормально расчесать не получалось, и Наташа собрала их на затылке в хвост, сняла рубище, поцеловала его, свернула трубочкой и положила в пакет.

Одевшись, она окончательно успокоилась и несла свою радость, как индуска — кувшин на голове, боясь расплескать и забрызгать тех, кому она придется не по вкусу.

Обиженный на весь мир Влад стоял на улице возле двери, окруженный толпой интересующихся абитуриентов, и мял в руках сигарету.

— А кого взяли? — спросила девушка в алом атласном платье, с алыми губами.

— Какую-то деревенскую мышь. — Влад стоял спиной, но Наташа живо представляла его лицо, будто он хлебнул уксуса, и красавцем он ей больше не казался. — Не запомнил ни имени, ни фамилии, ни лица. Поистерила, пустила слезу — и в дамках.

Так, значит… Значит, мышь! Так Наташу никто не оскорблял, уж мышью она никогда не была, это точно.

— Может, блатная? — спросила брюнетка с некрасивым, каким-то рыбьим лицом.

— Нищая, — мотнул головой Влад.

— Значит, дает кому-то, — авторитетно заявила красноротая.

Вот же вампирка! Ничего не видела, ничего не знает, а поддакивает. Захотелось огрызнуться, сказать что-то эдакое, жутко обидное, но ничего на ум не шло, и Наташа так и стояла истуканом. Влад жаловался, что ему зачем-то дали текст с ошибками, и не надо было их исправлять, как он сделал, а, наоборот, следовало подчеркнуть! И это нечестный ход.

Наташа слушала и убеждалась, что этот Влад тупой. Его выдрессировали и натаскали, но он, как трамвайчик, не мог ехать, если сходил с рельс. Даже жалко его стало, понятно же, что он назвал ее мышью, просто чтобы возвыситься за ее счет.

Не стерпев оскорбления, она спустилась со ступеней, обошла Влада и встала перед ним, рассчитывая, что трамвай в его башке сейчас начнет буксовать, потому что рельсы кончились. Но Влад смотрел на нее и не видел, продолжал характеризовать каждого выступившего и особенно возмутился, что девушке, которая собралась читать Ахматову, даже рта открыть не дали. Причем только Олеся была названа девушкой, остальным он подбирал едкие эпитеты: шпала, петушок, галка, амеба. Так что мышь — это, можно сказать, комплимент.

Вокруг ораторствующего Влада собралось человек двадцать. Когда он наконец закончил, Наташа проговорила:

— А знаешь, почему тебя не взяли?

Не подозревая подвох, Влад свел брови у переносицы.

— И почему же?

Наташа представила пучеглазый живой трамвай, который, подталкивая себя рожками и тужась, пытается ехать в горку. Получилось смешно. Она открылась, собрав внимание слушателей, и, пустив смешинку в массы, ответила, пожимая плечами:

— Наверное, потому что ты — трамвай.

Собравшиеся засмеялись. Вторую волну хохота вызвал его наивное возмущение:

— Почему?

Задумчиво посмотрев, на него, Наташа уронила:

— Потому высшему разуму неподвластен мышиный юмор. — И гордо зашагала к скамейкам, силясь разглядеть среди других абитуриентов Наталью из Смоленска.

— Берега попутала? — крикнул в спину Влад, переходя на более естественный для него язык.

Оборачиваться и огрызаться Наташа не стала. Зато за ней увязались двое парней, обыкновенных на вид, и невыразительная девушка в джинсовом платье. Пришлось останавливаться и рассказывать, что делать на прослушивании, чего не делать — исходя из своего видения. Закончила она тем, что Влада не взяли, потому что он, хотя на отлично отработал свой фрагмент, опозорился на Бабеле, где манера повествования должна быть особенной.

— А! — обрадовался парень повыше ростом. — Это как у Жванецкого, когда он говорил: «Пошлите со мной!»

Про Жванецкого Наташа, конечно, слышала, но не слушала его, потому, дабы скрыть неосведомленность, буркнула:

— Ну да.

Радовало, что Бабеля никто не знал, а то она уж заволновалась, что одна такая неграмотная.

— Ну а почему трамвай? — напоследок спросила девушка, кивнула на покинутого всеми Влада. — Почему он — трамвай?

— Потому что ходит только по рельсам. Все, мне пора, удачи вам!

Наталья из Смоленска обнаружилась на самой дальней скамейке. Она сидела под палящим солнцем, не замечая жары. Глаза потухли, косички болтались, как две висельницы.

Наташа села рядом, не рискуя признаваться, что прошла во второй тур.

— Не жарко? — спросила она. — Давай уйдем.

— На следующий год приедешь поступать? — заговорила тезка, и сразу же добавила: — Не приезжай. Невозможно туда поступить. Одни блатные и за деньги. Даже если повезет, отсеют потом. Так, для видимости берут, потом выгоняют, и от этого еще хуже…

— Что делать будешь? — спросила Наташа.

Тезка пожала плечами.

— Что-что, домой поеду, там хоть комната есть. Пойду санитаркой, поступлю в медучилище… — Она скривилась.

— Прикинь, мать меня тоже туда хотела упечь, еле отбилась. А что есть в вашем Смоленске, кроме медучилища?

— Пед, мед и платный филиал только открылся, — вздохнула Наталья и наконец спросила: — А тебя за что отсеяли? Только не говори, что акцент не понравился, его у тебя нет!

Потупившись, Наташа проговорила:

— Только не расстраивайся, хорошо? — Поймав удивленный взгляд девушки, она шепотом добавила: — Меня вообще-то взяли…

— Да ты что? — воскликнула Наталья, вскакивая со скамейки. — Что ж ты молчишь⁈ Вот это да! Поздравляю! — И стиснула Наташу в объятиях.

Вот это неожиданно было! Чужая девчонка, потерявшая шанс поступить сюда, искренне, как за родную, за нее радуется! Другая бы изображала радость, исходя желчью. Но эмпата не обмануть. Может, Наташа именно потому к ней и потянулась, что она беззлобная, в отличие от нее самой.

Аж совестно стало за свою гневливость, за то, что Влада обидела… Вспомнились мышь, петушок и набор других эпитетов… Нет, таких нужно ставить на место, и здорово, что хватило смелости и изобретательности это сделать!

— Сказали, надо дождаться списков тех, кто прошел. Только тогда можно быть уверенной на сто процентов.

— Когда списки? — спросила Наталья.

— Сказали, в пять вечера. Сейчас только одиннадцать… Пойдем гулять по Москве? А то я, как приехала, даже не была нигде. Мы же в самом центре — чего теряться?

Наталья погрустнела. Очень захотелось ее утешить, и Наташа сказала:

— Не надо тебе ехать в твой Смоленск. Оставайся! Работу тебе найдем…

— Да кому я тут нужна. Официанткой не хочу.

Наташа задумалась, прищурилась на солнце. Очень обидно было за новую знакомую, просто до слез обидно. Хотелось как-то ей помочь.

— Придумаем что-нибудь! А пока со мной на рынке можно торговать. Выходит в среднем пять тысяч в день. Но это пока, чтобы с голоду не помереть. Это же Москва! Тут столько всего есть! А крутиться меня брат научил, он уже миллионер.

— Всегда хотела, чтобы у меня был старший брат, — вздохнула Наталья и совсем потухла. — Но — две сестры двойняшки, им по пять лет. Я их, считай, вырастила, пока мать работала.

— Не старший брат, на два года меня младше. Просто… вот такой он. Чует деньги, дом строит, мастерская у него. Машины ремонтируют.

— Это сколько же тебе лет? — округлила глаза девушка. — Говорила же, что сразу после школы…

— Мне семнадцать, ему пятнадцать. Вундеркинд.

Наташе все не давала покоя шутка Пашки, что в сорок шесть лет он погиб в ядерном взрыве, а потом вернулся в свое молодое тело, чтобы все исправить. Она не поверила, конечно, слишком это абсурдно. Но уж слишком много странностей появилось после тех его слов, он перестал быть оболтусом, сделался умным и смелым. Если бы он тогда за обрез не схватился, отец ее точно убил бы…

— Пять тысяч? — заинтересовалась Наталья. — А что продавать?

— Фрукты. Деду поездом передают абрикосы всякие, черешню, вино, он держит пару точек на рынке, так что нас никто не тронет!

Наташа пыталась обнадежить девушку уговорами, но вдруг догадалась, что есть средство помощнее. Представила свою радость солнцем, ярко освещающим все вокруг, и раскрылась, наблюдая за новой знакомой.

Эффект напомнил, как если подуть в хворост, где огонь так и не разгорелся. Сперва валит дым, появляются первые огоньки, и вот пламя танцует на ветках. Плечи Натальи расправились, глаза заблестели, уголки губ поднялись. И Наташе стало еще радостнее, она кожей чувствовала, что ее новая знакомая — хороший честный человек.

— Все-таки пойдем гулять! — повторила предложение Наташа, поднимаясь со скамейки и смещаясь в тень. — А то сжаримся. Тут где-то «Макдональдс» есть. Была там?

— Заходила. Как зашла, так и вышла. Глаза, видишь, до сих пор круглые? Это от цен… — Наталья тоже встала, обернулась к зданию университета, прищурилась. — О, партия несчастливых.

Наташа не стала на них смотреть, чтобы не черпать чужое горе. Хотелось гулять, радоваться победе, есть мороженное и слушать уличных музыкантов.

— Идем на Арбат! — заявила Наташка и потащила за собой новообретенную подругу. — Он тут недалеко, я по карте смотрела.

Наконец можно открыться и быть счастливой! Поначалу грустная Наталья, напитываясь ее счатьем, веселела, веселела и вскоре стала совершенно беззаботной, собственное горе съежилось, спряталось, как тени, когда солнце в зените.

Наташа шла и улыбалась прохожим. Город шумел, махал листьями, сигналил клаксонами — не ей, но казалось, что весь этот большой, яркий полуденный мир создан для нее. И старинные дома, и рекламные вывески, и проезжающие машины.

Такой огромный прекрасный город! В нем есть все, что захочешь, но главное — жизнь! Тут кипит настоящая жизнь, и Наташа будет учиться в самом сердце Москвы! Москва огромная, здесь и ей найдется место.

Теперь — вдоль Нового Арбата, а еще недавно — улицы Калинина. Вскоре девушки поняли, что идут не туда, не к пешеходному Арбату, и повернули назад.

Как же кружилась голова от мельтешения машин! Наташа чувствовала себя индейцем в Нью-Йорке. Какое тут все разное, контрастное: церкви на фоне серых небоскребов, а машин сколько! Иномарки, каких она не видела в своем городе. А вон лимузин белый! Она шла и представляла себя известной актрисой за рулем такого же лимузина.

Дальше — по переходу к детскому миру. Задержаться, поглазеть на огромный экран, где шла реклама банка «Империал». Наташа была тут, но со взрослыми, а теперь одна, и это обалдеть как круто! Хотелось позвонить Пашке, маме — поделиться радостью, но она решила сделать это вечером, когда увидит себя в списках.

Пешеходный Арбат оказался дальше, чем Наташа думала, но он того стоил! Картины, музыканты, парни, которые танцевали, крутясь на голове, развалы с матрешками, сувенирами, одеждой, афиши на деревянных заборах, стена Цоя…

Жаль, фотоаппарата нет!

А вон и Макдональдс. Наташа направилась туда, уверенная, что ее пяти тысяч хватит на двоих, но хватило только на Биг Мак. Заработанные деньги решили пропить: поскребли по сусекам, выгребли еще тысячу и купили бутылочку «Колы».

Делить еду на двоих девушки постеснялись и долго шли к реке, где нашли укромное местечко на набережной и, зажмуриваясь от удовольствия, приобщались к роскошной жизни, делили остывший Биг Мак и запивали колой. Наташа уверяла себя, что это только начало, вот прославится — и непременно позволит себе Макдональдс! Да хоть каждый день туда будет ходить, и подругу угостит.

В глубине души она догадывалась, что легко не будет, но почему бы не помечтать, когда мечтается?

К вечеру ноги гудели, голова — тоже. Наташа остановилась возле переговорного пункта. Нужно Пашке позвонить и маме, они волнуются… Она посмотрела на часы: шестнадцать ноль пять. Мама на работе, Пашки наверняка нет дома. Наталья тоже вперилась в переговорный пункт и думала, наверное, о том же.

— Пойдем назад, — предложила Наташа. — Мы далеко забрались, как раз к пяти и придем. Кстати, нам куда?

Она завертела головой, совершенно не понимая, где находится. Наталья тоже задумалась, махнула назад.

— Арбат там, ну, старый. Нам нужен проспект Калинина, то есть Новый Арбат, он там… или там… Давай лучше спросим.

Спрашивать пришлось семь раз. Пятеро прохожих оказались не местными, одна женщина сомневалась, и только дедуля в клетчатой кепке послал их правильно, но долго не мог отпустить, рассказывая историю Нового Арбата.

Как раз к пяти и приползли к театральному. Смотреть списки было страшно, и Наташа взбодрилась, но все равно долго не могла на них взглянуть — а вдруг ее зря обнадежили, и ее там нет, мало ли что могло случиться…

— Вот она ты, — сказала ей Наталья. — Номер два.

Наташа подняла глаза, улыбнулась и передала свою радость новой знакомой, которая начала вянуть, как сорванный цветок без воды. Но излучать радость получалось все сложнее, хотелось упасть и уснуть.

Она зевнула и проговорила:

— Ну что, по домам? У тебя телефон есть?

Наталья мотнула головой.

— У бабки комнату снимаю. Плач у каждый день. Завтра уже уехать бы…

— Позвони мне завтра. Нет, сегодня вечером позвони, я поговорю о тебе с дедом, будет тебе работа, и деньги будут. А потом найдешь жилье.

Наталья вяло кивнула и тоже зевнула.

— Пообещай позвонить в восемь. Из автомата.

Поколебавшись, девушка кивнула:

— Обещаю.

— Вот и хорошо. Теперь идем к метро.

Как хорошо, что следующее испытание аж двадцать пятого июля, это больше двух недель! И подготовиться можно, и Пашке помочь (он просил посмотреть кассеты с модной музыкой), и на Черкизон сгонять, передать их друзьям на перепродажу. Хоть что-то да заработается, ведь деньги, накопленные за год, стремительно разлетались на репетиторов, а у деда клянчить она не собиралась.