Глава 4 · Девушка, вы приняты!

Так хотелось поделиться радостью, что, едва распахнув дверь в дедушкину квартиру, Наташа крикнула:

— Деда! Ау-у! Дедушка!

Но ответил ей только ревущий холодильник. Ясно, он еще на рынке, а может, на тренировке. Вспомнилось, как дедушка знакомил с китайским боксом Пашкиных друзей: только середина тренировки, все уже полегли, а дед, которому без двух лет семьдесят, все скачет, ногами машет. Стыдно было — жуть, одно утешало: даже парни не выдерживали дедовой нагрузки. Потом Наташа решила, что театр важнее битья морд, в конце концов, она девочка, и перестала ходить на тренировки.

Как хорошо, что Пашка нашел деда, от которого отрекся отец! Если бы не брат, отец до сих пор жил бы с ними, и выбивал бы театр из Наташиной головы — ишь, чего удумала, знай свое место! Вот тебе медучилище — будь счастлива, и только посмей крякнуть! Сколько горя он им принес! Столько раз она стояла на обрыве и хотела прыгнуть, но не решалась. Будущее виделось ей липкой бездной, высасывающей радость.

Наташа представила себя медсестрой и передернула плечами. Хотя маме нравится работать в поликлинике, которую открыл Пашка…

Везде Пашка. Когда жила с ним под одной крышей, он был себе и был. А если отдалиться и посмотреть пристально — ну как же его много! Куда ни ткни, везде он.

Ну ничего, что деда пока нет, радостью можно поделиться с Пашкой, бабушкой и мамой. Именно в такой последовательности.

Скинув кроссовки, Наташа побежала к телефону, посмотрела на часы. Восемнадцать ноль-ноль. Нет, сперва — бабушке, затем маме на работу, потом Пашке. Хотелось в обратном порядке, потому что Паша был ей роднее всех, он знал все ее секреты. Можно сказать, что благодаря ему она жива — отбил ее, когда отец бросился с кулаками, а когда в больницу попала…

При воспоминании, как ее держали привязанной к кровати, руки немели и учащался пульс, потому она поскорее выбросила мысли из головы. Даже спустя полгода они причиняли боль. Было ужасно, да, но сейчас-то все хорошо, а будет еще лучше!

Наташа набрала межгород. Бабушка осторожно проворковала в трубку:

— Наташенька? Ну, как ты? Пожалуйста, скажи, что тебя приняли!

— Да, — выдохнула она. — Да, да, да!

Наташа представила, как бабушка улыбается, представила ее черные лучистые глаза и морщинки на щеках, там, где были ямочки. Говорят, что Наташа — вылитая она. С бабушкой маму тоже Пашка примирил, и буквально за месяц строгая Эльза Марковна, фронтовичка с трубкой, стала заботливой любимой бабушкой.

— Теперь второе прослушивание и экзамены, но их можно не бояться.

— Даже не сомневайся, что тебя примут! — обнадежила ее бабушка. — Как вспоминаю твое выступление — слезы на глазах. Ты талантище! Без жизненного опыта — и так сыграть.

Если бы она знала, что за семнадцать лет Наташей столько пережито, что иным взрослым на две жизни хватило бы… Ну и хорошо, что не знает!

— Ты матери позвонишь, или можно мне?

— Правильнее, чтобы это сделала я, — сказала Наташа.

— Обнимаю, внучка моя любимая! Целую в обе щеки. Звони Оле, пока не разъединили.

Итак, мама. Она всегда была против театра, поддерживала отца, когда тот растил из младшего брата, Бориса, мужика и не давал ему рисовать. Наверное, она обрадовалась бы, если бы Наташа не поступила. Но мама есть мама. Когда жаловалась на мать Андрею, он говорил: «Вот станем мы родителями, и наши дети будут плакать из-за наших ошибок, уж поверь, причины найдутся». Наташа понимала, что он прав, до конца простить маму не могла.

Заказывая разговор с мамой, она думала об Андрее. Куда он пропал? Что с ним случилось на самом деле? Жив ли? До сих пор ей не верилось, что он просто бросил ее, ушел к другой и лег на дно. Он добрый отзывчивый человек, гораздо добрее нее.

Наконец соединили с мамой.

— Ну? — спросила она взволнованным голосом.

Хотелось подразнить ее, походить вокруг да около…

— Наташа? Ты на линии? Я всю ночь на спала, переживала, говори же!

— Взяли, — выпалила Наташа. — Но это только первый этап.

— Фух ты, господи, слава богу! Я в церкви за тебя вчера молилась, свечку ставила.

Все-таки она волновалась! Так радостно сделалось от этой мысли, так тепло! Когда брат поддерживает и старшее поколение — это одно, а мама есть мама.

— Ты от Шевкета Эдемовича звонишь? Привет ему.

— Да! Дед еще не пришел, позже передам.

— Давай заканчивать, а то все дедовы деньги выболтаем. Я тебе из дома вечером перезвоню. Пока.

Мама положила трубку. Наташа проскакала по кухне, поставила чайник на плиту и, зевнув, покосилась на свою раскладушку. Она спала здесь, в кухне, потому что ночевать в одной комнате с дедом ну совсем неудобно — он все-таки мужчина.

Если поступит, иногородним предоставляют общежитие, и она переедет, хотя общага — так себе удовольствие.

Слышала, что там интересно и весело, это целый мир, пропитанный дружбой и свободой, но мама была уверена, что там разврат, наркотики и алкоголь, и Наташа обязательно куда-нибудь влипнет. Не влипнет, потому что есть более интересные вещи, например — театр!

Хлопнула дверь, и в прихожей дед зашуршал пакетом. Наташа вихрем налетела на него, прижалась щекой к его щеке.

— Дедушка! Взяли!

Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

— Ай, красавица! Не сомневался, потому вот!

Дед торжественно достал торт и вручил ей.

— Поздравляю!

Она поцеловала его щетинистую щеку.

— Спасибо! Ты голодный? Правда, я недавно пришла, и в холодильнике только колбаса.

Он был не просто голодным — готов был съесть слона, а потому нервничал, и Наташа это чувствовала.

— Маме звонила? — строго спросил он.

— Только что.

Наташа понесла торт на кухню, выключила свистящий чайник.

— Деда, тебе кофе в турке сварить?

— Буду благодарен, — донеслось из ванной, зажурчала вода.

Чудеса, да и только: тут, в Москве, вода есть круглосуточно, и горячая, и холодная, в то время как в родном городе — строго по графику, утром и вечером. Еще дед рассказывал, что тут в больницах есть самые необходимые лекарства. Как в другую страну приехала.

Наташа решила и себя побаловать кофе, ведь нужно дожить до звонка Пашке, он за нее больше всех переживает, а бессонная ночь и блуждание по июльской Москве отняли все силы, хотелось разложить раскладушку на балконе и вырубиться суток так на несколько.

И еще один звонок надо дождаться — от Натальи. К тому моменту желательно уговорить деда взять ее на работу.

Пока дед плескался, а он это дело любил, Наташа быстренько сварила кофе, воду из чайника перелила в кастрюли и бросила в кипяток вермишель, пожарила колбасу с яйцами. Когда дед вышел из ванной, его ждал ужин.

— Спасибо! — он потер руки, усаживаясь, и принялся орудовать вилкой.

Себе Наташа сварила яйцо — нужно следить за фигурой, теперь — особенно, а сегодня предстоит еще и торт, к тому же половину Биг Мака она съела. Да, она похудела от нервотрепки, но, как иронизировал Андрей: «Пока человек жив, ему есть куда худеть». Дед поначалу пытался ее закормить до состояния шара, но в итоге смекнул, что правильнее не навязывать свое видение жизни.

Со своей порцией Наташа расправилась первой и принялась пересказывать свои приключения. Возмутилась Владу-трамваю, пожалела задерганных преподавателей, которые их слушали, а там порой такой лубок показывали… О Наталье она начала издалека — о том, что в театральный принимают до двадцати лет, и она познакомилась с очень хорошей девушкой из Смоленска, которой двадцать лет, она не поступила, и будущее ее ждет темное, ужасное.

— Такова жизнь, — сказал дед, промокнув рот салфеткой, — за чье-то счастье кому-то надо заплатить слезами.

— Деда, ты говорил, что продавщицу ищешь на пять тысяч в день… Сделай доброе дело, прими ее на работу! Если мы ей не поможем, она уедет и совсем затоскует. Она хорошая, правда!

Слушая, дед мрачнел, сжимал челюсти. Неужели не согласится?

— Наташа, — припечатал он и спросил, как на допросе, — то есть ты видишь какую-то девушку в первый раз и ручаешься за нее?

Ну все, прошлое вспомнил, включил мента, теперь переубедить его будет сложно. Прежде чем привести главные аргументы, Наташа представила новую знакомую, мысленно передала деду ее отчаянье. Тяжелая артиллерия — к бою!

— Деда, ну жалко, ну пропадет человек, сгниет просто! У нее руки опустились! Она нормальная! У тебя вообще бывший зэк работает!

Уголки его рта дрогнули, он посмотрел на внучку прямо:

— Наташа, это не котенок, которого жалко и можно притащить в дом. Это материально ответственное лицо! Она может сбежать с деньгами, и где ее искать? Выручка сейчас, сама знаешь, от пятидесяти тысяч. Ты действительно так хорошо разбираешься в людях?

Так, переключиться на радость, представить тепло семейного очага, аромат кофе…

— Дедушка, да, я в ней уверена, я людей хорошо чувствую…

Он усмехнулся, видимо, вспоминая Андрея, которого ненавидел, но смолчал. Врешь, не выбьешь почву из-под ног!

— Выручка сейчас от пятидесяти до ста пятидесяти тысяч в день с точки, — продолжил он. — Мне что, паспорт у нее для гарантии отнимать, как это делают бандиты?

Наташа сделала жалобное лицо и сложила руки лодочкой

— Если она подведет, я отработаю. Клянусь! Не смотри так, я правда отработаю, сам говорил, что нужно продавщица на подмену, пока ты на закупках и пока у зэка и второй продавщицы выходной. Ну дедушка, ну пожалуйста! Ей помочь некому, ее обманут, если она будет устраиваться на работу наобум! Сам говоришь — паспорт отнимут, и работай бесплатно…

Он заулыбался, посмотрел с любовью. Наташа метнулась к нему.

— Спасибо! Огромное и великое! Если она завтра к тебе на рынок придет, нормально?

— В десять, — кивнул он. — Приводи ее, все расскажу, покажу, научу. Два выходных, пять тысяч в день плюс десять процентов премии, если выручка больше ста тысяч.

Сто тысяч в месяц — хорошая зарплата даже для Москвы, поди найди такую работу. А если найдешь, то пятьдесят на пятьдесят, что обманут, и пятьдесят на пятьдесят, что заплатят половину и через три месяца, когда на эти деньги ничего не купишь.

— В долларах это два пятьдесят, так? — уточнила Наташа.

— Правильно. Цены растут, надо к чему-то привязаться. Но смотри, если она сбежит с деньгами, с тебя спрошу.

— Придется отрабатывать!

Сон как рукой сняло, радость так и бурлила, хотелось куда-то бежать, что-то делать. Дед заразился эмоцией, сверкал глазами; как молодой, носился по квартире, не находя себе места. Хотелось спать, есть и танцевать одновременно.

Чтобы остудить пыл, Наташа долго стояла под холодным душем, пока наконец не зазвонил телефон, не межгород. Наташа надела халат и вылетела из ванной, но трубку уже снимал дед; лукаво щурясь, шепнул:

— Тебя. Похоже, твоя подопечная.

Наташа поднесла трубку к уху.

— Алло?

— Я позвонила, — сказал мертвый голос, Наталью удалось узнать только по контексту. — Пообещала и позвонила. Я решила. Еду домой. Не хочу работать продавщицей, — она всхлипнула, — ничего не хочу!

По позвоночнику пополз холодок. Наташа вспомнила себя на краю обрыва. Эмпатия не передается без визуального контакта, но и по голосу ясно: девушка на грани. Если не дать ей опору — она прыгнет.

Андрей говорил: «Мы, творческие люди, очень хрупкие». Еще он говорил, что нельзя из болота тянуть бегемота. Но пример мамы показал, что иногда — нужно. И Наташа загорелась желанием помочь. Она только сейчас ощутила, с помощью эмпатии, что помогать другим приятнее, чем помогать себе.

— А ну прекрати, — холодно распорядилась она. — Скажи свой адрес, я приеду.

— Не надо, я все решила.

Наташе показалось, что новой знакомой жизненно необходимо, чтобы ее кто-то остановил.

— Адрес! — рявкнула Наташа.

— Ты меня не переубедишь. Просто поверь, что так для меня лучше.

— Адрес!!!

Девушка сдалась, Наташа его записала.

— Жди. Скоро приеду.

Она достала из сумочки карту, разложила на столе. К ней подошел дед, объяснил, как ехать, и подытожил:

— До Белорусского вокзала сорок минут. Оттуда столько же. Ночь близится, я поеду с тобой.

— Дедушка! Я уже взрослая! — возмутилась она.

— Наташа. Меня в этом районе грабители чуть на тот свет не отправили. Ты можешь заблудиться. Возражений не приму.

— Только до метро, — сдалась Наташа, потому что не отстанет ведь. — Это же позор, я не школьница!

Дед настаивал:

— Не отпущу. Тебе надо привыкнуть, освоиться, ты можешь потеряться.

Наташа вспомнила, как они с Натальей заблудились на Арбате, поостыла, представила, как выходит из метро, а там множество переходов, и куда идти? Кого спрашивать? Предложение деда больше не казалось ей таким уж стыдным.

Неделя прошла, а она до сих пор боялась метро. Хоть там все по указателям и схемы на каждом углу, прежде чем куда-то ехать, она записывала маршрут себе в тетрадку.

— Ладно, — снова сдалась она, взяла сумочку и собралась к выходу, как вдруг зазвонил межгород.

Это был Пашка, она коротко рассказала, что и как, и пообещала на выходные полазать по рынку, поискать дешевые вещи на перепродажу для его друзей. Сама предложила — расхлебывай теперь!

Дед стоял на пороге, ждал, склонив голову набок, потому долго поболтать не получилось, Наташа распрощалась с Павлом и поспешила на выход.

В метро Наташу удивило, что каждый второй читает — кто книгу, кто газету. Даже, вон, челноки с клетчатыми сумками читают, и нерусский разгадывает кроссворд!

— Только к Наталье со мной не пойдешь, — прошептала Наташа. — Не хватало еще.

— Почему нет? Сразу и познакомимся с твоей протеже, вдруг она думает, что ты просто так обещаешь, чтобы ее в Москве задержать. А так вот он я, работодатель.

И снова его доводы показались разумными, но все-таки подтачивала мысль, что это позор: он водит ее за ручку, как первоклашку! Когда начнется учеба, студенты будут приезжать кто на метро, а кто и на машине, ее же будет за руку приводить дедушка. Был у нее в классе Халилов, так его даже в девятом классе из школы забирала бабушка.

Но, когда толпа вынесла из метро, Наташе показалось, что она попала в водоворот, и она поняла, как же хорошо, что дед с ней! Сама она растерялась бы и тыкалась, как слепой котенок.

Дед же посмотрел направо-налево, определил направление будто по запаху и повел Наташу за собой.

— Ты знаешь этот район? — спросила Наташа, ей было непонятно, как дед так сразу сориентировался.

— Я тут редко бывал. Ориентируюсь по сторонам света, — ответил он, переходя дорогу. — Там, — он махнул назад, — север, нам надо на юг, туда мы и идем. Главное знать, где север. Встал к нему лицом, слева запад, справа восток.

Наташа повернула голову и посмотрела на восток — станция Перово, откуда они приехали, там.

Шли минут пять вдоль шоссе, Наташа прочитала на таблице: «ул. Большая грузинская». Потом свернули во дворы. Нужная пятиэтажка спряталась за притихшей на лето школой.

Третий подъезд, первый этаж с окнами во двор, хоть заглядывай в форточку и зови: «Наташа, выходи гулять!» Хулиганить она, конечно же не стала, и, пока дед ждал на скамейке, дисциплинировано позвонила.

Наталья сразу же распахнула дверь. Она была в розовом домашнем халате с пингвинчиками, сшитом, видимо, на уроке труда… От обрушившейся безысходности захотелось завыть, и Наташа закрылась, глядя в мертвые глаза; снова попыталась разжечь над головой солнце, вспомнила прогулку по Арбату, набережную, уличных музыкантов и раскрылась, наблюдая, как оживает Наталья.

Как взгляд обретает осмысленность, полумесяц сжатых губ распрямляется.

— Ну что же ты! — Наташа обняла ее и прошептала, поглаживая по спине: — Идем, с дедом познакомишься, с ра-бо-то-дателем. Все хорошо будет!

Девушка послушно пошла за ней. Наташа излучала радость и представляла, как ее солнце выжигает в душе несостоявшейся актрисы сорную траву, на ее месте распускаются тюльпаны, ландыши, подснежники…

Дед читал газету, закинув ногу за ногу. Наталья подвела к нему подругу и торжественно произнесла:

— Дедушка! Познакомься с Натальей Романовной! Прошу любить, жаловать и оберегать, как родную.

Развеселившаяся девушка сделала реверанс, причем весьма изящный, и это в сочетании с ее халатиком смотрелось диковато.

Приспустив очки на кончик носа, дед сверкнул зубом и пророкотал:

— Очень приятно, девушка, вы приняты на работу! Отставить раскисание! Жизнь прекрасна. Просто поверь пожилому человеку — в молодости жизнь прекрасна, даже если что-то не ладится.

Девушка смущенно огладила халат.

— Извините, что я в таком виде…

Дед улыбнулся по-доброму, по-отечески.

— Ну вот и прекрасно. Жду тебя завтра в десять у входа в Рогожский рынок.

— А это где? — просила Наталья.

Наташа вырвала листок из тетрадки, где составляла маршруты, и протянула деду вместе с ручкой.

— Вот, напиши ей, на какой станции пересаживаться, где выходить, в каком направлении двигаться. Темные мы, дикие, нам так проще.

Безумно захотелось попросить деда сопроводить ее завтра на Черкизон, но тогда она так и останется овцой, не научится ориентироваться в Москве. Будет, как тот муравьишка, которого по лесу на листке носило: «У меня ноги, мне домой». Так что нужно ехать одной, привыкать к Москве.

Дед выполнил просьбу, все расписал. Наталья села рядом с ним, он объяснил словами. Еще раз объяснил. Напомнил, что в метро указатели, схемы с пересадками. Она кивала, но понимания на ее лице было немного.

— Карта у тебя есть? Бумажная? — спросила Наташа, подруга кивнула. — Ну вот составь маршрут, а потом сопоставь с вот этим.

Дед вернул ей лист, Наталья кивнула и посмотрела жалобно: «Не оставляй меня, пожалуйста! Умоляю!»

— Нам надо ехать, у меня дела с утра, — виновато сказала Наташа.

Наталья поднялась рывком, вцепилась в нее, прижалась, больно стиснув пальцы на боках. Устыдившись своего порыва, отстранилась и жалобно спросила:

— Можно я вас провожу до метро?

Вроде бы нормальный объяснимый порыв, но Наташа насторожилась. Открылась, настроилась на новую знакомую, но ничего странного не обнаружила: грусть, надежда, опустошенность.

— Можно, — сказала она, смягчившись. — Идем.

Уже ночью дома у деда Наташа кое-что вспомнила:

— Дедушка, а у тебя есть Бабель?