Глава 11 · Смейся!

Потянулись дни, похожие один на другой, как…

…как алмазы с одного прииска. Как райские бабочки. Как майские розы одного сорта — ароматные, с капельками росы.

Вернее — как бутоны роз, которые медленно-медленно разворачивают лепестки. Каждый новый день, такой же, как прежний, открывал новые грани красоты. И, хотя тревожил второй этап собеседования, Наташа дышала полной грудью. Никогда она не была так счастлива!

Впервые будущее представлялось ей яростно-прекрасным, ослепительным!

Она давала себе отчет, что жизнь не закончится, если она не поступит. Значит, надо подготовиться лучше. Если не получится, будет работать, разбогатеет, квартиру купит в Москве! Это ж обалдеть как круто.

Правда, квартиры тут стоили не три тысячи долларов, а все десять. Но, если и дальше так пойдет торговля, то зарабатывать по три тысячи — легко! Полгода — и квартира.

Как-то она разговорилась с Пашкой, и оказалось, что у него была такая же мечта — свой угол, хотя бы своя комната, куда никто не ворвется без стука, не перероет вещи. Еще месяц назад мечта казалась недосягаемой, а теперь осталось дождаться совершеннолетия. Ну, или придется просить деда ее подстраховать, как Пашка просил маму при покупке дачи.

Через день Наташа ездила на Черкизон расширять ассортимент и «по грибы» — искать уцененный товар в коробках и понемногу набирать вещи на продажу для Пашиных друзей. Если брать понемногу, то возить к деду в квартиру не тяжело.

Что касается ее товара, то он пополнился другими цветами помад, более светлыми тонами пудр, тональным кремом, тенями, тушами и пробниками известных духов. Выручка тоже увеличилась, невесомая сумка потяжелела.

Утром — торговля, то есть удовлетворение материальное, меньше сотки у Наташи не выходило, а в пятницу она заработала аж двести десять тысяч. А после обеда — удовлетворение моральное: уроки Анны Ивановны Рассадиной.

Никогда Наташа не испытывала такого удовольствия от общения. Даже с Андреем не было так интересно, и образ творческого интеллектуала побледнел, его затмило сияние Рассадиной.

— Я согласна, трагический образ удается тебе отменно, — говорила она, когда Наташа подготовила для поступления монолог Веры из «Героя нашего времени». — Каждый думает, что сейчас прочитает «Реквием» и заденет мастера за живое, и слезы побегут ручьем. Но если бы ты знала, как мастера устали от трагедий!

Вспомнилось, как Воеводина скривилась, когда девочка-одуванчик собралась читать тот самый «Реквием».

— А что же тогда… про Щукаря выучить, как он маялся животом? — собралась обидеться Наташа, что ее стараний не оценили, но передумала, потому что в глазах Рассадиной появилось то самое сияние, что льется изнутри, когда она собирается поделиться чем-то важным.

— Людям не нравится расстраиваться, Наташа! Потому что тоска, обида, разочарование прилипают к нам, как мазут к птицам: и быстрой смерти нет, и не взлететь. Все пропитаны этим мазутом, ходят угрюмые. Миллион желающих поделиться своей болью: вот вам, и вот еще! Сочувствуйте! Плачьте!

Она говорила увлеченно, то и дело взмахивая руками, будто пытаясь взлететь, как та самая перепачканная мазутом птица.

— Писатели и певцы изъясняются в основном слезами. Но вот беда: делиться горем не с кем! Мы и так все время расстраиваемся. В магазин пошла — больно, в паспорт заглянула — еще больнее, жизнь — сплошное расстройство. Вы предлагаете нам разделить страдание? Спасибо, у нас свое, поделиться? Людям хочется улыбаться, дышать полной грудью и слушать интересные истории. Да, и профессионалам тоже. Дружный хор кричит: «Плачь! Умный человек должен горестно булькать в этом болоте». И столько редкие голоса звенят: «Смейся, дружок!» Расстроить человека легко, а ты попробуй насмешить его — погруженного в себя, всего в пятнах проблем. Человека, который давно не летает.

Наташа совсем приуныла. Попыталась вспомнить веселенький монолог для заучивания, но ничего не приходило на ум. Похоже, придется пару дней провести в библиотеке.

— Не расстраивайся. Завтра я подберу под тебя что-нибудь легкое и заводное.

— Спасибо! — просияла Наташа, заволновалась только, что у нее не хватит времени проработать фрагмент.

Два часа они занимались, а потом столько же беседовали, расположившись на ковриках за низким столиком с гнутыми ножками. Разливая чай по блюдцам, Анна Ивановна говорила, заново проживая самые яркие эпизоды своей жизни, а Наташа слушала не перебивая. Рассадина была великолепной рассказчицей. Наташе нравилось слушать, как меняется тембр ее голоса, как оживает мимика, но главное — как оживает эта яркая неординарная женщина.

Они нашли друг друга. Наташа грелась в лучах таланта Анны и не уставала ею восхищаться, Анна видела в одаренной ученице то, чего ей так долго не хватало — признания своего таланта и искреннего, щенячьего восхищения.

Домой Наташа убегала, уверившись, что решение консультироваться с Рассадиной верное. Откуда девчонке из провинции знать такие тонкости? Она просто брала самый эмоциональный текст, а вон оно как. У абитуриентов из творческих семей огромное преимущество перед такими, как Наташа.

Сперва заниматься планировалось три раза в неделю, но приближение двадцать пятого июля пробуждало тревогу, и с двадцатого Наташа решила проводить занятия каждый день — просто чтобы успокоиться, благо теперь она могла себе это позволить.

В среду утром, двадцатого июля, Наташа, как обычно, побежала по городу с косметикой и аж до трех дня изнемогала от нетерпения, гадая, что же ей приготовит наставница — репетиторшей ее назвать теперь не поворачивался язык. Однако сосредоточенность на проблеме не помешало ей заработать сто пятьдесят тысяч.

Вот теперь, как на праздник — к Анне Ивановне. Ну до чего же она классная! Обо всем можно поговорить, даже о женских заболеваниях, из-за которых нельзя иметь детей. Рассказывала Анна, а Наташа слушала и видела в ней себя. Правда, Анна решила пожертвовать семьей ради карьеры и сделала аборт на первом курсе, хотя парень, студент исторического факультета, готов был жениться, а за Наташу все решила судьба.

— Я себя корю страшно, — признавалась Анна. — Но тогда точно было бы не до учебы, и я могла потерять форму. И так потеряла, но не сразу, конечно, и — ни ролей, ни семьи.

Наташа вспомнила, что говорила Натка, и пересказала:

— Сходите в театр на Таганке, там, говорят, актеры разбежались. Вас точно возьмут! Просто не могут не взять!

Анна Ивановна тогда горько вздохнула и промолчала, а Наташу зло взяло: почему бы просто не попытаться⁈ В театре не только молодые красотки нужны, там много ролей и для женщин постарше — ей ли этого не знать? Сопьется же ведь и пропадет!

Вот ее старинный дом. Заходишь в подъезд — будто во времени проваливаешь. Точно непростой дом, богатый.

Анна открыла дверь, пропустила Наташу, говоря сходу:

— Нашла тебе отрывок. Не терпится посмотреть, как ты вдохнешь в него жизнь своим исполнением.

На столике, за которым проходило чаепитие, лежал альбомный лист, исписанный каллиграфическим почерком.

— Представь себе простую такую женщину. Живет в общежитии, двое детей, муж-алкоголик, а она счастлива! Так и называется: «Монолог счастливой женщины».

Она тронула Наташу за руку.

— Погоди, не читай пока. Надо представить. Представила?

Почему-то представилась мама, хоть у нее сейчас и не алкоголик, а, как Пашка говорил, душный человек.

Наташа уселась на свое место, углубившись в текст, улыбнулась, зашевелила губами, проговаривая текст. Дочитала и оценила:

— Дур я еще не играла. Спасибо! Забавно.

— Зато какая интересная задача!

— И щебетать можно, в нос говорить, недостаток дикции никто не заметит. Как и акцент.

Анна закатила глаза и повторила то, что говорила уже много раз:

— Наталья, у вас на первом курсе будет дисциплина «техника голосовой речи», «жестовая речь», «танец», и вокал будет, и ритмика — всему научат! Им нужны не профессионалы, а материал. — Воодушевление мигом облетело с Анны Ивановны, и она продолжила другим тоном: — Это только кажется, что актер — личность. Нет! Мы — материал, и чаще всего — расходный. Что скажет режиссер, то и делаем, потому что нам изнутри хуже видно, как правильно.

— Догадываюсь, — улыбнулась Наташа, — но не передумаю, даже не уговаривайте. И знаете почему? Потому что уверена: даже если не найду работу, учиться мне будет интересно.

Она снова углубилась в текст. Глянула на Анну.

— А можно подглядывать в листок? Тут много текста, я так сразу не выучу.

— Давай, Наталья. — Анна прислонилась к пианино. — Это текст все видят по-разному. Можно им и развеселить, и в тоску вогнать. Попробуй оба варианта.

Наташа сперва захотела сыграть радостную дурочку, натянула на лицо не улыбку даже — лыбу и защебетала:

— Я выхожу утром из подъезда. Над двором солнце, во дворе соседка. Я ей говорю: ' Вы сплетница!..'

А она мне: «У тебя муж пьяница!..»

А я улыбаюсь, я делаю вид, что мне хорошо. Вроде бы я даже где-то счастлива. Только не знаю где.

Говорят, есть мужья, которые пьют и гуляют. С моим полбеды. Он только пьёт. Но не гуляет. Это я знаю точно. С ним нельзя гулять. Он падает…

Наташа посмотрела на наставницу, чтобы считать эмоции, и сбилась. Анна замотала головой:

— Не надо тебе ни на кого смотреть и отвлекаться. Просто играй и делай, что хочешь, а то видишь, как получается.

Текст они прогнали дважды, первый раз Наташа сама, потом — с учетом рекомендаций Анны Ивановны. Она удовлетворенно кивнула и велела:

— А теперь заставь меня загрустить.

Наташа снова представила себя мамой, но с отцом, хотя он тоже не пил… Нет. Эта героиня будет хабалистой, но тоже глуповатой, с черным юмором. Такой, что и в глаз дать может. Говорить пришлось низким неторопливым голосом, отрешившись от эмоций единственного зрителя.

Когда Наташа вернулась в реальность, Анна Ивановна смотрела с любопытством, потирая подбородок.

— Гениальный текст! Такой вариант исполнения я еще не видела.

Наташа поклонилась и предположила:

— Хотя второй вариант круче, лучше играть первый?

— Да, будет у мастеров глоток свежего воздуха, их обычно топят в слезах.

Анна Ивановна принялась разливать чай по фарфоровым чашечкам, говоря:

— Давай сделаем по глотку и будем заниматься.

Наташа кивнула и уселась за стол, спросила:

— Расскажите, каково это, учиться в театральном? Пятидневка или шестидневка?

Сделав глоток, Анна Ивановна помолчала немного и ответила:

— У нас была шестидневка, но это давно. Несколько мастеров набирают группу до десяти человек и лепят из глины, что рассмотрят в вас. Занятия начинаются чаще всего после одиннадцати, а иногда и после четырнадцати, и до темноты.

Наташа подумала, что в субботу с косметикой не побегаешь, зато есть будни, когда до двух дня можно много всего успеть. Так что без подработки она не останется.

Перед тем, как уйти, Наташа спросила:

— Вы какой цвет помады предпочитаете?

— Под цвет губ.

Наташа молча достала такую из сумки и протянула Анне Ивановне. И недоверие на ее лице, и благодарность. Ломаться для приличия и отказываться она не стала, взяла подарок, накрасилась перед огромным круглым зеркалом и сразу как-то подтянулась, помолодела.

Возвращаясь домой, Наташа фантазировала о том, как она будет учиться. Пыталась представить своих будущих одногруппников. Какие они? Интересные одаренные ребята или снобы? Будут ли дети из актерских династий? Блатные? Телочки бычков с голдами в два пальца?

Как примут ее?

Осталось дождаться сентября…

Нет, дотянуть до двадцать пятого июля — вдруг ее отсеют? И будет она по конторам бегать, а не постигать тайны лицедейства.

Для выступления Наташа готовит «Монолог счастливой женщины» Георгия Терикова.