Глава 24 · Гештальт закрыт

— Андрей! Стой, стой, твою мать! — кричала Наташа, торопливо шагая за бывшим.

Растерянность сменялась решимостью, а под ней закипала злость. Пузырилась раскаленной лавой, выплевывая кипящие слова, которые попади куда следует — прожгут насквозь, только надо догнать этого гада. Слишком долго Наташа носила боль в себе. Сперва она ее сжигала, потом затаилась и разрушала медленно.

— Так не делается, Андрей!

Наташу хлестало его страхом и чувством вины, но она не останавливалась. Но стоило увеличить скорость — Андрей тоже ускорялся, словно спиной чувствовал, что происходит позади.

— Девушка, отстаньте от меня! — Он обернулся и возмущенно воскликнул, да так убедительно, что, если бы не эмпатия, Наташа решила бы, что ошиблась, перед ней не Андрей, но обмануть ее теперь очень сложно.

Странная пара: ухоженная хорошо одетая девушка и улепетывающий от нее бомж, прижавший к груди бумаги и что-то еще, привлекали внимание. Люди оборачивались им вослед, провожали взглядами, но Наташе было плевать.

Андрей постоянно оглядывался и умело рвал дистанцию. Он похудел вдвое и научился быстро бегать. Ну а что еще остается бродячим на чужой территории?

Навстречу по Красной площади шли два мощных бритоголовых парня и решили помочь девушке, гнавшейся за бомжом, который точно у нее что-то украл. Ну а иначе зачем ей гнаться за оборванцем? Потому один парень чуть сместился вбок. Бомж упал на спину, всплеснув руками. Бумажки, а точнее, альбомные листы с шаржами, запорхали вокруг него, ветер понес их по асфальту — Андрей и сейчас предпочитал работать, а не побираться. Да, не очень эффективно, как мог, но…

Мало кто заметил короткий тычок в грудь.

Растерянная Наташа остановилась над Андреем. Парень похлопал ее по спине и потопал дальше. Не зная, что делать, Наташа побежала ловить шаржи, стараясь подавить наворачивающиеся слезы. Еще как хлынут — и что делать? Будут не просто потоки — Ниагарский водопад.

Когда она поймала последний уносимый ветром лист, Андрей все еще корчился на асфальте, люди презрительно косились, обтекали его. Никто не остановился узнать, не плохо ли человеку.

Такова участь всех бездомных: каждый может пнуть, плюнуть в спину, никто не поднимет, если ты упал.

Наташа села рядом на корточки, отмечая, что Андрей ободран, но от него не воняет. Он повернул голову и посмотрел на нее взглядом раненого оленя. Давясь подступающими слезами, она протянула руку, но Андрей не принял помощь, сел на корточки, откашливаясь. Вместо обвинений, которые рвались с языка, Наташа сказала:

— Извини, я не думала, что так получится.

— Отойдем, — прохрипел, Андрей, поднимаясь, снова закашлялся.

Поковылял по Красной площади, где было не уединиться, в Александровский сад. Тут велась грандиозная стройка, грохотало, все было разрыто, перекопано, летела желтая вековая пыль. Наташа аж остановилась, так было созвучно то, что творилось в сердце Москвы, с происходящим в ее сердце.

Когда-нибудь и на месте безобразного раскопа, зияющего, будто рана на теле столицы, вырастет что-то красивое…

Андрей направился дальше — молча, опустив плечи, туда, где не слышно, как грохочут вбиваемые сваи. А ведь Наташа сидела тут в парке недалеко, и это не сильно напрягало.

Место нашли в конце парка — беспризорники только убежали с лавочки —сели. Андрей взял у Наташи свои рисунки, поднял голову, убрал кольца волос, чтобы — глаза в глаза.

— Чего ты от меня хочешь? Я бомж, меня бандиты поставили на счетчик и ищут. Со мной рядом опасно находиться, понимаешь? Самое разумное — исчезнуть, чтобы не тянуть никого не дно. Знаю, как тебе было больно, прости за это. Но иначе было бы еще хуже! Понимаешь?

Плеснуло болью, виной, желанием прикоснуться — Андрей двинул руками, заставил себя остановиться. Наташу окутало нежностью, любовью — не похотью, именно любовью, в которой хотелось раствориться, а потом стегнуло отчаяньем.

Все гневные слова, вся накопленная обида исчезли мгновенно, как брызнутые в костер капли воды. Минуту назад хотелось выплескивать на него, как в театр вломились бандиты и она дрожала, прячась в шкафу, как рыдала, когда потеряла их ребенка, привязанная к больничной кровати, выплескивать все те минуты, что она барахталась в пустоте одиночества, силясь найти опору, ощущая себя преданной, брошенной, вышвырнутой на помойку, теперь же не осталось ничего.

Потому что он прав: иначе было бы хуже.

Любя — отрекаются, чтобы спасти. Делиться с Андреем тем, через что она прошла — добивать тяжело раненого, тянуть на дно утопающего. Он сделал все, что мог. А что мог так мало — не его вина, а его беда. Как и беда миллионов талантливых, умных, добрых людей, получивших под дых ветром перемен и вышвырнутых из мирной жизни в девяностые, будто рыбы — на раскаленный песок.

Андрей смотрел в глаза, и ему тоже хотелось говорить. Сказать, что она — лучшее, что было в жизни, его искорка, его последняя радость. Поделиться, как он пятнал слезами то проклятое письмо, как ему казалось, что он убивает себя, отказываясь от Наташи. Но озвучить это — привязать ее, вернуть, потянуть на дно. Потому он молчал, но говорили его ощущения.

— Как же так, Андрюша? Как так получилось?

— Меня наклофелинили и обобрали, — ответил он холодно. — Все деньги до последней копейки…

— Но ведь должен быть выход! — воскликнула Наташа. — Я знаю, как заработать, это нетрудно. Вот, смотри… — Она потянулась к сумке, чтобы рассказать о своем бизнесе, показывая косметику. — Ты ведь не много занял? Тысячи две долларов?

Андрей встал рывком. Наташа почувствовала его горечь утраты, замешанную на нежности, на желании осязать, любить, вдыхать запах…

— Можно уехать в другой город, в России много городов… — продолжала она.

Горечь утраты поглощала нежность. Он уже потерял ее, и продолжает терять, и это невыносимо… Невыносимое искушение. Потому он сказал совсем не то, что чувствовал.

— Это все из-за тебя. Ты втянула меня в авантюру, проела все мозги, что надо зарабатывать, я и поехал за товаром, дурень старый, и влез в долги. Не все могут стоять на рынке — я только из-за тебя это делал! Из-за тебя я лишился наследства и получил… проклятие умирающей матери.

Его губы задрожали. Наташа потянулась к нему:

— Андрюша, это ведь неправда! Давай вместе подумаем, как…

Он вскинул руку для удара, процедив:

— Ненавижу! Убирайся!

Наташа отшатнулась. Слова звучали беспомощно. Но она понимала — подайся она навстречу, он ударит, пусть и не желает этого.

Видимо, он тоже репетировал их встречу, долго думал, как ударить побольнее. Вот сейчас Наташа понимает, что это ложь, он не верит в то, что говорит, но слова достигли цели, закрутилась в душе злость, сливаясь с чувством вины.

Да, он не верил, но отчасти его обвинения справедливы.

— Убирайся, — добавил он, будто заговор читал: — из моей жизни. Навсегда!

Прижав к груди рисунки, он быстрым шагом удалился.

Вот такая получилась точка. Жирная клякса недосказанного, расплескавшаяся на правду, и уже не разобрать истинные слова, запертые в сердце под семью замками.

Наташа села на ту же лавочку. Впервые за год ей безумно захотелось закурить и напиться так, чтобы вырубило. Чтобы отпустить вожжи и рыдать, икая, наплевав на всех.

Так хотелось поделиться с Андреем, как она поступала в институт, где шестьсот человек на место, и поступила! И все благодаря ему — именно он научил ее любить поэзию, чувствовать театр и жить сценой, до встречи с ним она была другим человеком. Тем, как ее заметили и пригласили петь в ресторан. Как она нашла работу, когда ноги кормят.

Ему похвастаться было нечем, но ведь все решаемо! Он мог бы работать, как она, бегать с косметикой…

Нет, не мог бы. Не все так могут, его обвинения не беспочвенны: то, что нас не убивает, может убить других, у всех разный запас прочности.

Она убила Андрея своим появлением в его жизни. Чтобы потянуть молодую подругу, он прыгал выше головы — раз, второй, третий, и разбился.

Вспомнилось, как она дома таскала продукты из холодильника поначалу, потому что Андрей мяса год не видел. Перебивался на пшенке. Но так для него было безопаснее, а она толкала его к «достойной жизни», вводила в бизнес, хотя он совсем не торговец…

Но ведь неправильно, когда семью обеспечивает женщина!

Помнится, мать читала ей лекцию, что папики своим девочкам шубы покупают — как плату за то, что пользуются молодостью. А она — дура, не только бесплатно путается со зрелым мужчиной, еще и содержит его. Позор!

Не надо ей было отвечать на его ухаживания! Но как, когда он читал ей стихи?

И его придурошная мамаша… Он предупреждал, что она не в себе и жутко его ревнует, а Наташа так хотелось познакомиться с ней — она была уверена, что понравится будущей свекрови. Так хотелось встретить в ним новый год, это было самое большое ее желание: новый год с любимым, а не с родителями.

А последствия вон какие: уйдя с Наташей, он насмерть рассорился с неизлечимо больной матерью.

Вот что мешало оставить его на праздник, поехать к бабушке, отметить с Пашкой и семьей, там всегда весело! И ничего этого не было бы.

Слезы подступали, подступали, сворачивались в горле комом, а потом как хлынули! Наташу как понесло! Она обхватила сумку с косметикой, поставленную на колени, согнулась, вжалась в нее и завыла, кусая себя за руку.

Особенно невыносимо было вспоминать его чувства. Вот где ужас! Любить до безумия — и бить словами, стараться сделать невыносимо больно, чтобы спасти.

Не будь Наташа эмпатом, она возненавидела бы его после этих слов, плюнула бы, растерла и вычеркнула из жизни.

Тело скрутила судорога. Наташа раскачивалась, вжавшись в сумку, и выла, выла, выла, ничего не соображая и никого не видя.

Люди, попадающие в зону поражения, окунались в отчаянье и шарахались, объясняя свои чувства тем, что девочку жалко.

Три цыганки, что загоняли жертв, двигаясь с разных сторон парка, увидели легкую добычу и устремились к ней не сговариваясь. Девушка плачет — значит, милый бросил. Пообещай его вернуть — она все отдаст прямо сейчас.

Сперва в зону поражения попала самая старшая цыганка, ее тоже скрутило, она села на корточки, разинув рот, и на четвереньках поплелась куда-нибудь, где не будет так разрываться душа. Ее взрослая дочь, увидев, что матери плохо, кинулась к ней, но и ее накрыло, однако у ее отчаянья была точка приложения: мама умирает! Мир пуст, мир умрет вместе с ней, и не останется смысла.

Поднимая мать, цыганка выла в голос, как и ее младшая сестра, у которой была такая же точка приложения. Не понимая, почему так кроет, они поволокли пожилую женщину на лавочку к жертве, о которой забыли.

Мать как обезумела, заорала и вырвалась, подсознательно стремясь разорвать дистанцию с источником боли. Дочери завыли, силясь ее усадить. В зону поражения забежала трехлетняя малышка, упала на асфальт и принялась биться в истерике. Она никогда так не делала, потому мать испугалась, бросилась к ней, и как нахлынул страх за жизнь чада, как накрыло!

Эпилепсия, инвалидность, смерть. Верочка, родная, держись! «Скорую!» «Скорую!!!»

Наташа отреагировала, только когда рядом с нею образовалась стайка воющих цыганок, а бьющийся затылком об асфальт ребенок будто дернул в сознании стоп-кран, и разогнавшийся поезд истерики затормозил со скрежетом и искрами.

Подхватив сумку, Наташа зашагала прочь. Когда она удалилась на достаточное расстояние, все, кто был рядом, испытали неимоверное облегчение. Пожилая цыганка растерянно заморгала, не понимая, что на нее нашло. Дочери бросились к ней обниматься. Малышка прекратила истерить и потянулась к наклонившейся над ней матери.

Удивившись убойной силе своего таланта, Наташа брела по парку, избегая людей. Истерика закончилась, прокатилась огненной волной, оставляя выжженную пустошь. Ни любви, ни радости, только чадящие головешки прошлого.

Она остановилась напротив стройки. Как символично! Чтобы появилось новое, старое нужно вот так расковырять, а то и разрушить старое. Опыт предыдущей неудачной любви говорил, что все проходит.

Мысленно Наташа давно рассталась с Андреем, но не отпустила его, затаила злость и обиду. Слезами они вышли только теперь, сколько их много, оказывается, было!

Стало легко и пусто, и гулко. Надо домой — какая теперь работа, когда рядом с ней вянут цветы и дохнут чижики?

Хотелось просушить лист с кляксой — позвонить Пашке — чтобы бросить в огонь остатки прошлого. Пусть послужит удобрением для ростков будущего, а не ядом.

Тянуло позвонить не маме, не бабушке и не Рассадиной, которая ничего не знает об Андрее — именно Пашке. Она уверена, что брату небезразлична судьба несостоявшегося зятя. Он хорошо знал Андрея и относился к нему лояльно, в отличие от всех остальных. Дед так вообще его пристрелить хотел, вот уж кому ничего о нем знать не надо.

Еще в ресторан сегодня…

Отпроситься, сказавшись больной? Или все-таки пойти, чтобы петь слезные песни и окончательно избавиться от боли?

Сперва — к деду, потом — звонить Пашке, после вздремнуть и только тогда решать.