Глава 25 · Я видел секретные карты

Пашка говорил очевидные вещи, то, что Наташа и сама знала:

— Странное Андрей принял решение, оставшись бомжевать в Москве. Мог бы уехать в какую-нибудь Тмутаракань и отсидеться там, устроиться сторожем, грузчиком — да хоть кем-то. Каморку ему выделили бы.

— Он от меня бежал, как от чумы, — пожаловалась Наташа в трубку и покосилась на дверь.

В любой момент мог прийти дед, и тогда придется говорить иносказательно, чтобы не напоминать ему об Андрее. А то еще схватит свой пистолет и пойдет на Красную площадь искать подлеца, который внучку обидел.

Пашка предположил:

— Теперь он точно уедет подальше, чтобы с тобой не встречаться.

— Почему? Что во мне такого? Я ж помочь ему хочу, мне же жалко его.

Связь была так себе, но Наташе показалось, что Пашка на том конце трубки тяжело вздохнул.

— Это нормально, что жалко. Но ты сама понимаешь… Точнее, со временем поняла, что ваш союз — дорога в никуда. Так бывает: люди любят друг друга, но быть вместе не могут, потому что это ну никак невозможно. На определенном жизненном этапе вы были нужны друг другу, а потом…. Потом ты пошла бы дальше, и он не смог бы за тобой угнаться.

— Нужны… Представляешь, Андрей сказал, что это я во всем виновата! Сам так не считал, но сказал! А если бы я не почувствовала, что это он сказал назло, только чтобы я отстала? Я бы себя тогда сожрала! Это нечестный ход! Знаешь, что он сказал? Что из-за меня долгов набрался и все потерял! Из-за меня получил проклятье умирающей матери. Я сейчас только понимаю, что это козлиный поступок! Все на меня повесить. Понимаю — и все равно думаю об этом, что ведь правда же!

Помолчав немного, Пашка проговорил:

— Ты во всем виновата, как же. Ты извини, конечно, но, когда школьница таскает продукты у матери, чтобы прокормить взрослого мужика — это ненормально. Андрей захотел молоденькую девочку. Но одного желания недостаточно, за все надо платить. Не обязательно деньгами — силой, энергией, способностью добиваться цели… Кстати, за богатство тоже надо платить — нервными клетками, временем и свободой, разве нет? Встречаться с молодой — равно быть молодым, активным и подающим надежды. Не чтобы оплачивать счета, чтобы успевать за молодым и не тянуть на дно. Понимаешь, о чем я?

— Да, но…

— Безо всяких «но»! Я хочу, чтобы ты поняла. Жизнь молодого человека, наша с тобой жизнь — движение вверх, всегда только вверх. И если взрослый мужчина связывает свою жизнь с девочкой, он должен идти вместе с тобой или подталкивать, помогать юной спутнице раскрыться. Андрей не потянул такую нагрузку, не хватило сил сдвинуть с места воз, за который он взялся. Заметь, взялся сознательно, это его осознанный выбор…

Щелкнул замок, и вошел дед. Наташа помахала ему и воскликнула:

— Дедушка, привет! Я с Пашей разговариваю.

Тем самым она дала понять, что разговор об Андрее закончен. Разуваясь, дед поинтересовался:

— Спроси, выехал ли Борис.

Пашка услышал его вопрос и тотчас ответил:

— Скажи, что да, на дополнительном поезде, который не идет через Украину, с Каретниковыми. Приедет он десятого августа рано утром. Каретниковы повезут Яна в глазной центр, чтобы сделали ему операцию и вернули зрение обожженному глазу, если это возможно, а Боря поживет с вами. Кстати, как твой бизнес?

— Ресторан приносит мало, только на еду. Косметика — прям хорошо, спасибо тебе за подсказку.

— Будешь квартиру покупать? — спросил он совершенно серьезно, хотя Наташе ее порыв теперь казался смешным.

— Да какой там, — сказала она упавшим голосом. — Десять тысяч долларов стоит квартира на выселках, откуда ехать до метро с пересадками, в ужасных районах, в ужасных деревянных домах, которые выглядят, как бараки в Николаевке, и там крысы шуршат. А я уж губу раскатала!

— А сколько в нормальном районе? В таком, как дедушка живет? — поинтересовался Пашка.

— Пф… космос. От семнадцати тысяч долларов в хрущовке! Однушка. Прикинь? Кто столько зарабатывает? Это ж нереально! В нашем городе — три-пять, по-божески, а тут… так что снимать мне пожизненно.

— Выход есть.

Или показалось, или голос Пашки зазвучал заговорщицки.

— Какой? За мою почку столько не дадут. Вот реально не вижу выхода, — начала злиться Наташа — ну зачем ее злить, когда и так тошно?

— А сколько стоят квартиры, скажем, в Марьино? — спросил Пашка осторожно.

— Понятия не имею, — ответила Наташа. — А где это?

— На юге Москвы. Там сейчас как раз поганый богом забытый район должен быть, без метро.

— И на фига мне без метро? Как я на работу ездить буду? Два часа в одну сторону на ишаках добираться? А если ночью назад? Знаешь, сколько тут стоит такси из центра в Перово? Десять баксов!

Пашка присвистнул.

— Ага? Тут капец как дорого жить! Как будто все миллионеры. Я много зарабатываю по нашим меркам, по московским — фигню.

— Погоди! Московское метро растет. Я видел секретные карты, — сказал он практически словами из песни, которую любил. — То ли в девяносто шестом, то ли в девяносто седьмом в Марьино хотят провести метро…

Он сделала паузу.

— И? — спросила Наташа.

— И цены сразу вж-жух в космос. Не понравится в Марьино — продашь ту квартиру, чуть добавишь и купишь поближе. Такая вот схема.

— А точно туда проведут метро? — засомневалась Наташа.

— Сто процентов. Главное не затягивать, чтобы остальные москвичи не уверились, что эти слухи — правда.

Вот откуда Пашка все это знает? Он говорил, что познакомился с каким-то крутым парнем, у которого отец при правительстве. Наверное, от него и узнал.

— А если не проведут? Все останавливается, зарплаты не платят, заводы дохнут…

— Пока все думают, как ты, цены останутся низкими. А когда начнут станции перед Марьино открывать, станет поздно, цены поползут вверх. Ну, ты смотри. Десять тысяч долларов — сумма немаленькая. Если не наберешь ее, купи хоть комнату в коммуналке, она тоже подорожает.

— Спасибо, Паша. Большое и человеческое! Лучше бы ты вместо Бори приехал, сходили бы в театр, поболтали бы.

— И тебе спасибо. Твой товар улетает на ура. Друзья просят тебя поблагодарить.

— Круговорот спасиб в природе, — пошутила Наташа.

Удивительно, но настроение стало налаживаться. Словно кто-то выключил Наташу и включил. Главное не думать о случившемся на Красной площади…

И снова перед глазами — лицо Андрея. Она мотнула головой и заставила себя думать о масштабной стройке в центре. Есть деньги на такую стройку, значит, и на метро будет…

— Как район называется? — спросила Наташа.

— Марьино, — ответил Пашка. — Не самый благополучный, я б туда один не сунулся, зато Москва. Все, мне надо бежать. Деду еще раз привет. Поводи Бориса по Москве, хорошо? Понимаю, что ты занята, но хоть несколько часов удели ему.

— Ладно, — нехотя ответила она. — Пока.

И повесила трубку. Боря ну вот совсем некстати приезжает. Пашку она воспринимала как равного, хоть между ними два года разницы. Иногда ей казалось, что он даже старше, а вот Боря — мелочь пучеглазая, еще совсем ребенок-восьмиклассник.

Она отогнала мысли об Андрее и сосредоточилась на Борьке. Точнее на том, каким он был год назад — мелким пакостником, стукачом и нытиком, и каким стал сейчас — вполне нормальным, рассудительным, и ныть перестал.

Потому что отец виноват, который жизни никому не давал, доводил мать, мать доводила всех!

Мысли перескочили на новорожденную сестру. Сперва отец их семье портил жизнь, потом стал портить Лялиным, и они его тоже выгнали, потому что ментовка-Анна побои терпеть не станет.

Наташа поклялась, что больше никому никогда не позволит поднять на себя руку. А если кто-то попытается, будет драться. Да, огребет, но победа легкой для врага не будет. И удары судьбы тоже не станет безропотно сносить, в том числе сейчас. Ведь главное — не останавливаться. Пашка ее немного взбодрил, и больше не хочется реветь, укрывшись простыней. Никакой сырости!

Наташа достала из сумочки карту Москвы, развернула на кухонном столе.

— Дедушка! Ау!

Дед вошел на кухню, водрузил на нос очки.

— Деда, а покажи, где район Марьино.

— Зачем тебе? — удивился он, склоняясь над картой. — Это далеко. Вот тут.

— Да… а ты слышал, что там будет метро? — закинула удочку Наташа, решила опробовать Пашкину теорию на деде.

— Ходят такие слухи, да.

— А сам что думаешь, будет или нет?

Дед потер лоб, подумал немного и ответил:

— Не знаю. Время сложное, все разваливается. Может, когда-нибудь и проведут, но не в этом тысячелетии.

— Звучит фатально, — задумчиво проговорила Наташа.

А ведь до следующего тысячелетия — шесть лет. Всего-то. Ей будет двадцать три года.

Шесть лет казались ей неимоверно большим временным отрезком. Но при осмысливании, что скоро сменится не только год, но и век, и тысячелетие, слова деда уже не звучали столь фатально. Масштаб грядущего события захватил Наташу.

— Да-а, мы живем на стыке эпох, в совершенно фантастическое время. — Дед поставил чайник на стол и поделился: — Я родился, когда не во всех поселках был свет, представляешь? Машина проехала — за ней мальчишки бегут, чудо-то какое. А сейчас посмотри. Телефоны везде, телевизоры… Покажи телевизор в начале века каким-нибудь крестьянам — они начнут оттуда бесов изгонять. А сотовые телефоны? А рации? Спутники в космос полетели! И всего-то меньше сотни лет между временем, когда крестьяне гоняли бесов, и первым спутником.

— Это точно. Непонятно, что будет дальше. Вот вообще непонятно. Вроде должно все развиваться, а у нас — рушится, — проговорила Наташа и вспомнила Пашкины слова о том, что разруха — это ненадолго.

— Ты на работу не опоздаешь? — поинтересовался дед. — Без двадцати семь.

Наташа встрепенулась, посмотрела на часы. Несколько часов назад она решила, что не в состоянии петь, ей хочется лечь и выключиться из жизни, теперь же ею овладела жажда деятельности. Она возгордилась собой, что не раскисла, борется, а не сопли на кулак наматывает. Вот и дальше так будет!

— Ой, заболталась! — воскликнула она. — Последний вопрос. А ближайшее к Марьино метро где?

— Далось тебе это Марьино, — проворчал дед и ткнул пальцем в карту. — Вот тут.

— Ага, спасибо, дедушка. Хм-м, не так уж и далеко

Он прищурился, вглядываясь в Наташу.

— Что с тобой такое? Какая-то ты возбужденная сегодня. Не нравишься ты мне.

Ах да, надо закрыться. Конечно она ему не нравится. Мало кому понравится. Наташа закрылась и взяла себя в руки.

— Все хорошо, дедушка. Поскакала я на работу!

С собой Наташа прихватила газету с объявлениями, которые смотрела уже в метро. О продаже однушек в Марьино было единственное объявление: однокомнатная квартира в девятиэтажном доме на втором этаже — 15 000 долларов. Ненамного дешевле, чем возле метро. Или это дорого, если поискать, можно и за десятку найти? А, теперь понятно: это большая квартира, 34 метра квадратных. Дом с лифтом, это тоже плюс к цене. В пятиэтажках должно быть дешевле, и площадь там меньше, вон, 28 метров, но в другом районе. Наверное, и меньше есть, ей-то много не надо. После жизни на кухне ей любая отдельная квартира покажется хоромами.

У продавца газет, который ходил по вагону метро, Наташа купила еще две газеты с объявлениями, где нашла однушку в пятиэтажке площадью 30 м. кв, на третьем этаже за 12 000 долларов. О, это уже ближе к делу. Это посильная цена.

Мечтая о собственном жилье, Наташа отвлеклась, принялась читать объявления о сдаче жилья. Ни хрена себе! В центре — четыреста баксов! Четыреста тысяч на человека. Они с дуба рухнули⁈ Не-ет, сильно дорого.

Хотя… Учитывая, что сотку она зарабатывает в день, это три-четыре рабочих дня.

Все равно много. Вот за двести баксов — нормально. Правда, на учебу ехать минут двадцать, но это ведь ерунда. Двести тысяч — много, но не катастрофически. Даже если осенью доходы упадут до тысячи долларов в месяц, вполне подъемно, и на покупку квартиры или комнаты можно отложить.

Ничего, будет по выходным бегать и с утра, а остальное время учиться. Зато за год на квартиру набегает.

В ресторан Наташа прибежала за десять минут до начала работы. Все были на месте: и Валерун, и Антон, и Алена. Из хозяев — Сурен, Ашот и пожилой мужчина, которого она видела впервые.

Последнюю неделю Алена вела себя тихо, не отсвечивала. Армяне на нее косились, но не гоняли, ведь в будние дни свободные столики были всегда, к тому же девушка приносила пользу, создавала массовку на танцполе, однако популярностью у противоположного пола не пользовалась, снять ее пытались лишь единожды, и то в очень сильном подпитии.

Подбежав к Валеруну, Наташа спросила:

— Ты знаешь песню «Титаник»?

— «Наутилуса»? Пф-ф, конечно.

Наташа сложила руки лодочкой.

— Споешь? Ну пожа-алуйста! Очень хочется ее услышать, так хочется, что аж здесь, — она провела по груди, — что-то царапает.

— Я спою, — вызвался Антон. — Люблю эту песню.

— Не надо, — сказал Валерун. — Не сразу. Она неформат для кабака. Вот разогреем толпу, тогда можно и «Титаник»

— Да че там, народа мало, песня классная, модная, давай! — возбудился Антон.

Алена как раз крутилась рядом, подошла к Антону, перебирающему струны.

— Антон, не надо, тебе же сказали. Зачем нарываться? — Она недобро покосилась на Наташу.

— А я че? Настраиваю просто… — прошептал Антон, но его подруга зверем смотрела не на него, а на Наташу.

Все бы ничего, Алена — половая трудность Антона, вот пусть он ее и терпит. Но сегодня Наташа была оголенным нервом, ей показалось, что Алена сделала выпад в ее сторону, и она не выдержала, пыхнув злостью, проговорила, подходя к Алене.

— Слушай, ты достала уже тут командовать. Кто ты тут такая вообще? Кто тебя сюда звал⁈ — Ее трясло от злости.

Злость била по площади, будто огонь в августе, перекидывалась от одного человека к другому и не знала избирательности.

Глаза Алены тоже вспыхнули ненавистью.

— А ты не лезь не в свое дело, овца.

— Это не мое-то дело? — прошипела Наташа, ей хотелось вцепиться в патлы этой прилипалы и выгнать ее пинками.

На языке крутилась правда, что они все здесь благодаря ей, но самоконтроля хватало держать язык за зубами, чтобы не обидеть парней.

А вот у Алены не хватало, она орала:

— Ты думаешь, что тут главная, да? Чернильница! Петь не умеешь, фальшивишь, позоришь только нас. И чего тебя тут терпят, а?

Наташа сжала челюсти и поняла, что вот она, настоящая злость. Поле зрения заливает багровым, накрывает и несет, несет… Главное — не шевелиться, не поддаваться желанию убивать. Вдох, выдох, вдох, выдох…

Пытаясь обуздать внутренний пожар, Наташа не видела, что огонь пошел гулять по окрестностям.

— Заткнись! — рявкнул Валерун Алене, глаза его налились кровью, шея покраснела.

— Я не с тобой вообще… — огрызнулась она.

— Достала всех!

Валерун, катая желваки на шее, сделал то, что хотела Наташа: схватил Алену за патлы и поволок к выходу, что-то злобно бормоча. Антон набычился, поставил гитару и рванул следом. Наташа поняла, что причина рукоприкладства и. возможно, драки — она. Злость схлопнулась, остался страх. Как теперь погасить пожар? Наташа смотрела на армян, которые встали. Сурен сделал знак Ашоту и направился к выходу.

Мысли заметались. Огонь тушат водой. Надо всех любить, окутывать теплом и нежностью. Но как это культивировать в себе, когда преобладает страх?

Наташа зашагал к выходу, пытаясь вырастить в душе добро. Все вышли из зоны поражения и должны были остынуть, как те цыганки.

Ага, как бы ни так! Люди набиты собственным недовольством, как бочки — порохом, достаточно искры — и пошло полыхать.

Антон обхватил Алену. Она прыгала на Валеруна, как шавка на бегемота, и вопила:

— Ты какое право… руки распускать?

Сурен смутился, наблюдая некрасивую сцену. Охранник его тоже не знал, чью сторону принять, вроде все свои. Наташе стало стыдно, никто ведь не догадывался, что это она причина скандала.

— А ты какое права имела нас оскорблять? — спокойно поинтересовался Сурен у Алены.

Он слышал про чернильницу? Ну, все. Захотелось закрыть лицо руками.

— Да кто вообще… — Алену накрыло Наташиным стыдом.

Всех накрыло. Повисло неловкое молчание. Однако гнева в Алене оказалось больше всех. Он снова разгорелся.

— Вы ничего не знаете…

— И знать не хочу, — отрезал Сурен. — Зачем мне твои проблемы, да? Ты кто такая? Ты почему сюда ходишь? Если бы просто тихо сидела — ладно, сиди, но это что вообще такое?

— Он мне денег должен! — не унималась Алена, указывая на флегматичного Антона, чиркающего зажигалкой и затягивающегося табачным дымом.

— Я сказал, что все отдам, — буркнул он. — И уже отдаю.

— Нас это никоим образом не касается, — припечатал Сурен и обратился к охраннику: — Артур, проследи, чтобы ноги этой дамы не было в нашем ресторане.

Сурен ничем не выдал, что оскорблен, но чернильницу Алене вряд ли простит.

— Ах так… Антон, мы уходим! — распорядилась Алена, гордо вскинув подбородок

Парень убрал волосы с лица, посмотрел на Сурена виновато, на Алену — с отвращением, и мотнул головой.

— Нет. Я никуда не пойду.

— Ах так… так, да? Деньги мои отдай!

— Отдам, — отрезал он.

Выбросил недокуренную сигарету и направился на рабочее место.

Вдогонку понеслись оскорбления, в том числе матерные. К Алене шагнул охранник и пригрозил, что бросит в воду, если она не заткнется. Прозвучало убедительно, Алена отбежала на безопасное расстояние и крикнула:

— Я этого так не оставлю! Ждите гостей.

Сурен проводил ее взглядом и пробормотал:

— Поугрожай мне тут, ссыкуха. — Спохватился, приложил руку к груди, глядя то на Валеруна, но на Наташу. — Извините за такие слова, но это безобразие какое-то.

Он мог бы предъявить претензию музыкантам, ведь это к ним ходят всякие стремные личности, но не стал. Молча направился внутрь.

Наташа не торопилась, слушала шуршащий шинами, полнящийся смехом ночной город, смотрела на отражения огней, качающиеся на воде вместе с палыми листьями, пыталась успокоиться. Выходит, ее нельзя выпускать к людям, когда она неспокойна. Надо научиться держать себя в руках, но как, когда так кроет⁈

Все ушли, Наташа поднялась на порог и задумалась об Алене и Антоне. Алена — дура припадошная. Да, Антон ей задолжал, но он ведь не отказывается от долга, отдает, зачем же его постоянно прилюдно опускать?

Она вообще понимает, что так нельзя обращаться с людьми? И ведь ненависти между ними нет, иногда и нежность проскальзывает. Как так можно вообще?

Антон… а вот какой он, Наташа так и не поняла. Сильно закрытый, с вялым темпераментом, но вроде не подлый. Обычный парень.

Вот ведь в чем засада: когда долго находишься рядом с человеком, привыкаешь к нему, к его поступкам, и они кажутся нормальными, хотя на самом деле ненормальны.

Она вздохнула. И с Андреем тоже было много ненормального, неравноправного, причем в подчиненном положении был он, хотя вдвое старше Наташи.

Вспомнилось стихотворение Гумилева:

'Но все проходит в жизни зыбкой,

Пройдет любовь, пройдет тоска.

И вспомню я тебя с улыбкой,

Как вспоминаю индюка'.

Скорее бы!