Глава 28 · Бей правой, любер!

В больнице пахло хлоркой и концентрированным отчаяньем. От изобилия белого, от больничных запахов и лязга инструментов на столике, который мимо прокатила санитарка, у Наташи перехватило дыхание. Будто бы костлявая лапа прошлого сжала горло, не давала вдохнуть, пульс разогнался до ста и выше. Наташа будто бы снова очутилась в той больнице привязанная к кровати, а вокруг — то ли медики, то ли садисты, что проводят опыты на живых людях.

Хватанув воздух раскрытым ртом, Наташа просипела:

— Подождите, мне плохо… Задыхаюсь.

В глазах потемнело, голова закружилась, обрушился ужас, что она умирает. Нахлынула паника, захотелось бежать отсюда как можно дальше.

Валерун встряхнул ее.

— Наташа, что с тобой?

Ее голова дернулась, зрение прояснилось, она наконец смогла вдохнуть и поняла, что это у нее аллергия на больницу. Ну просто анафилактический шок! После того, как попала в гинекологию, она будет бояться больниц до конца своих дней.

Захотелось плакать, выть в голосину. Наташа перевела взгляд на Валеруна, встрепенулась и закрылась: у него дрожали губы и глаза блестели от слез.

— Легче? — прохрипел он.

Наташа кивнула, глянула на Витька, тоже готового разрыдаться. Это привело ее в чувства, вспомнились цыганки в Александровском саду. Не хватало двух истерящих мужчин.

Поднимаясь в хирургию «травмы», она думала о том, что больница — место страшное и гиблое. Само здание такое… как в тюрьме, но без вертухаев, потому что у тех, кто сюда попадает, вертухай куда более строгий — болезнь.

Как будто болезнь и персонал сговорились, чтобы человек не выздоровел никогда. Медики ведут себя так, словно хотат не помочь, а добить пациента, которому и так плохо, и значит, он особенно уязвим.

Да, персонала в больницах мало, им платят копейки, а пациентов тысячи, и каждый для себя уникальный, когда для врачей он — просто еще одна история болезни. Но неужели нельзя относиться к людям как-то по-человечески?

Наташа представила себя медсестричкой, у которой полное отделение больных, и каждый требует сочувствия… Нет, она не смогла бы быть сволочью и издеваться над ними.

Вспомнилась мамина история, как она проходила практику в такой вот хирургии, где лежали прикованные к кроватям люди с переломами на вытяжках: у них в кости были вставлены спицы. И вот эти спицы маме приходилось обрабатывать. Над ней была медсестра — средних лет озлобленная дама, ненавидящая весь мир и пациентов за то, что они не несли ей деньги и конфеты. Пациенты подвергались самым настоящим пыткам: она отрывала салфетки, изолирующие раны, насухо, ковырялась в ранах, рычала на беспомощных людей, чтобы не ныли, а терпели. Но они не понимали, что это был шантаж: хочешь, чтобы не было больно? Плати.

И тут появляется добрая девушка, которая сперва всех обойдет, прикипевшие салфетки отмочит, спросит, как дела, а потом аккуратно поменяет на свежие. Ничего сложного. И как понесли маме конфеты, цветы и даже конверты с деньгами!

Злобная тварь не стерпела такой несправедливости, маму возненавидела и поставила ей «трояк» за практику. Это была единственная мамина «тройка» в медучилище.

А еще мама рассказывала, что для больных праздник, когда дежурит добрая медсестра, и наказание — когда мегера.

У несчастных в той хирургии были два дня продыху, когда сестра из перевязочной на выходных.

— Это здесь. — Валерун остановился возле двери в отделение. — Подождите, я узнаю, что и как.

Как же Наташа была ему благодарна за то, что он все выяснил и не посылал ее, а сам договаривался! Она понятия не имела, в какую дверь стучать. Ошалелый Витек, похоже, тоже.

За Валеруном захлопнулась дверь, Наташа стиснула руку Витька, ей представился Антон, лежащий со спицами в костях на вытяжке, с поломанными ногами. Бедный Тоха, пусть горит в аду Алена…

Наташа внезапно вспомнила, что значит золотарь — ассенизатор по-современному. То есть Золоторева — равно Говновозова.

Валерун вышел минут через пятнадцать. Наташа и Витек одновременно шагнули ему навстречу. Предвосхищая вопросы, Валерун кивнул на дверь и сказал виновато, что ли:

— Сейчас выйдет.

Наташа улыбнулась. Антон выйдет на своих ногах! Значит, он не на ужасной вытяжке, не с проломленной головой, не переломанный весь — и то хорошо.

Вскоре на пятачок возле двери вышел Антон, с заведенными за спину руками. Один глаз заплыл, под другим фингал, губы разбиты.

— Господи! — воскликнула Наташа, ощутила его боль и отчаянье как собственные, обняла его и обдала теплом, любовью, радостью.

Каменные плечи под ее руками чуть расслабились.

— Живой! Как мы рады!

— А я — не очень, — прогудел он.

Безнадегой шибануло так, что Наташа задохнулась, отстранилась, подбирая слова: все будет хорошо, пока человек жив — все можно исправить…

Но Антон не дал ей договорить, показал загипсованные и забинтованные руки: пальцы, ладони, до предплечий.

— Я никогда не смогу играть. Кости раздроблены, суставы повреждены. Операция длилась несколько часов, пальцы по кусочкам собирали.

Наташа ахнула и закрыла лицо руками.

— Тварь… Ну какая же тварь! Ее надо уничтожить!

— Кого? — округлил глаза Антон.

— Дуры твоей конченой! — выпалила Наташа.

Антон мотнул головой.

— Ты о ком вообще?

Он не понимает, что ли⁉

— Алена твоя, кто же еще! Разобиделась, папе пожаловалась, вот он и… Ну тварь. ТВАРЬ!!!

— Она тут ни при чем, — спокойно ответил он. — На меня напали, когда я шел домой. Любера.

Валерун шумно выдохнул.

— Пф-ф! Они же вымерли! Как и металлисты.

— Хер там, — огрызнулся Антон. — Просто ушли в банды. А я оделся в кожу. Они были пьяны… — Антон скривился, как от пощечины, повел плечами. — Битой — по пальцам. Из-за таких, как я, Союз развалился… Чтобы больше никогда хрень свою не играл.

— Их взяли? — спросила Наташа с надеждой, ей было больно, так больно, что хотелось кричать.

Антон мотнул головой.

— Рассеялись.

Наташа прищурилась.

— Тебе не кажется это странным? Ты поссорился с Аленой — и на тебя напали. Не просто избили, а лишили самого дорогого.

— Прекрати, — рыкнул Антон, дунул на челку, закрывающую глаза. — Алена тут точно не при делах.

Наташа жаждала справедливости и не сдавалась.

— Ну да, ну да. Какое совпадение! И папаша у нее не просто так, да?

Антон наградил Наташу уничтожающим взглядом, и она замолчала. Он искренне верил, что Алена не виновата, это все совпадение, а вот он — виноват, что подвел ее.

Вспомнилось, как Пашка говорил, что, сближаясь с людьми, мы принюхиваемся к ним и вскоре перестаем реагировать на запах, даже если он неприятный, и больше не понимаем, какое рядом дерьмо.

Кулаки сжались сами собой. Получается, никто не ответит за то, что Антон покалечен? И как реагировать? Стоять и мычать? Ну, никого не поймали…

И не поймают, блин! Потому что, если бы Наташа хотела кому-то жестко отомстить, она действовала бы не сама, а через кого-то, и точно так же путала бы следы. Парень рокер? Вот тебе любера. Причем нанятые быки действовали-то по старинке, сейчас только рокеры тех люберов помнят, они эволюционировали (или деградировали?) в бычье обыкновенное.

Все настолько очевидно, что Наташу разрывало от возмущения. Но что может изменить она, как добиться справедливости, когда жертва против того, чтобы обидчик получил заслуженное возмездие? Он не станет свидетельствовать против Алены, а Наташа с Валеруном никто и никак с этим делом не связаны.

Незаметно для Антона Валерун ткнул пальцем Наташу под лопатку. Ее злость передалась ему, но он нашел неправильную точку приложения. Однако намек она поняла, закусила губу, вдохнула, выдохнула.

Не психовать! Только не психовать!!!

— Как они выглядели? — спросила она у Антона. — Ты заявление написал?

Вопрос вызвал у Антона глухое раздражение. Он был сломлен. В его душе клубилась чернота.

— Написал. Точнее записали с моих слов. Натка, ну отвали, а? И так тошно, я даже поссать не могу! — Он тряхнул руками. — Мне теперь сиделка нужна. То есть держалка. И восстанавливаться год, а капусты ноль! Все Алена забрала. Придется ехать домой. Вот как только выпишут, так и поеду. Валера, займешь десять баксов?

— Так, погоди. Петь-то ты можешь? — сказал Валерун. — Поешь ты круто. Оставайся вокалистом. Будешь петь под минус, делов-то!

— Я не могу себя обслуживать, — повторил Антон. — Ни в туалет сходить, ни помыться. Кто будет меня мыть, ты?

— Да хоть и я! — вызвался Валерун и проворчал: — Я сына с трех лет растил, так что не привыкать. Ну, поедешь ты к маме, ее же удар может хватить, ей же под семьдесят! Сами справимся, скажешь ей все, когда будет не так критично. Деньги делим на троих, все поровну. Ну?

Антон посмотрел на свои руки, уголок его рта дернулся. Валерун продолжил сеанс психотерапии:

— А играть… Если даже не сможешь, синтезатор останется тебе доступным, и барабаны.

Подключился Витек:

— Тоха, ну в самом деле! Гитарист ты был так себе, а вокалист от бога. Тем более девки на певцов западают, кому те гитаристы нужны.

Наташа ощутила, будто бы чернильные тучи разошлись и появился крошечный просвет, откуда на миг выстрелил солнечный лучик.

— Я не могу на это пойти, — сказал Антон, потупившись, но — с благодарностью.

— А придется, — улыбнулся Валерун своей бегемотьей улыбкой. — Короче, братуха, прорвемся! Как синяки сойдут, наденешь перчатки, будешь петь. В моем подвале места хватит, поживешь там!

— Зимой там не холодно? — осторожно поинтересовался напуганный Витек, который жался в сторонке.

— Нормально!

Валерун и без эмпатии оказался лучшим психологом, чем Наташа, хлопнул Антона по спине, отчего тот шарахнулся и зашипел — спина, видимо, тоже была повреждена.

— Нужно что-нибудь? — спросил Валерун. — В московских больницах, слышал, все есть.

Антон пожал плечами.

— Меня жалеют, подкармливают. Говорят, ничего не надо — можно сказать, мне повезло.

— Это точно, — вспомнила свой опыт Наташа. — Все равно надо приносить сладости и кофе. Отношение будет еще лучше.

— Девушка, не надо портить персонал! При выписке отблагодарим. Кстати, когда выписка?

Антон пожал плечами.

— Не знаю. Дня три точно буду еще здесь. Витек, матери — ни слова. Она все моей растреплет. Понял?

Витек провел по губам, словно застегивал рот на молнию.

— Я могила!

Наташу так и подмывало наказать злодейку, восстановить несправедливость, но она сдерживалась. Еще немного поговорили, и молоденькая медсестричка пригласила Антона в отделение.

На улице Витек отделился и убежал, Наташа осталась с Валеруном, который сказал, доставая сигарету из пачки:

— Я понимаю, что тебе хочется восстановить справедливость. В молодости я был таким же. Но ты ничего не добьешься, только с Антоном поссоришься, ему неприятно вспоминать этот инцидент.

— Ну хоть потрясут сучку эту, припугнут, — пробормотала Наташа.

— Не. Менты не ищут сложностей и идут по самому простому пути. Тут все очевидно: бритоголовые побили неформала. А что тут месть обиженной женщины, никого не… волнует. Поди докажи, что это женщина бывшего заказала! А если нет? Так поймают мелкую банду, все на них повесят, и дело в шляпе. Сечешь?

— А если заплатить им?

— У тебя столько нет. Вот штук за пять долларов они с места сдвинутся.

Наташа надолго замолчала. И так крутила эту тему, и эдак. Ну не могла она спустить с рук Алене такую подлость! Если она не сделает хоть что-то, ее разорвет от негодования. Потому она придумала кое-что безобидное, но неприятное. Валеруну о своих планах ничего не сказала, спросила только:

— У тебя есть сын? Сколько ему?

Вопрос оказался бестактным — Валеруну стало больно. Затянувшись, он все-таки ответил:

— Четырнадцать. Когда ему было десять, мамаша объявилась, и суд решил, что ребенок должен жить с матерью, и плевать, что она его бросила мне — личную жизнь устраивать мешал. Ну я — бухать с горя… Наворотил дел, мне вообще с ним видеться запретили.

— Ужасно, — повела плечами Наташа, и ей стало неловко.

Вечером, уже в Перово, сгорая от ненависти, Наташа купила конверт, чтобы осуществить свою маленькую месть.

— Как твой друг? — спросил Боря, как только она переступила порог.

Переживал малой, оказывается.

— Плохо, — ответила Наташа. — Он гитарист, ему сломали пальцы. Все. Раздробили битой. Его бывшая подстроила нападение.

— Вот тварь! — разозлился Боря.

— Вот такие они, женщины. «Если ты ходишь по грязной дороге, ты не можешь не выпачкать ног», — процитировала она «Наутилус». — Будь разборчив. Боря, поможешь мне наказать ее?

— А что надо? — вяло отозвался брат.

Конечно же, он трусит. Надо его успокоить.

— Припугнуть Алену в письме. Я отправлю его. Но если на меня подумают, почерк-то не мой!

— А если меня проверят? — округлил глаза Боря.

— Ты не имеешь к этой Алене никакого отношения, — сказала Наташа. — И будешь уже дома. Помоги, а?

— Ладно. — Не чувствовалось в его голосе энтузиазма, но оно и понятно.

Наташа вырвала из тетради в клетку листок и протянула ему вместе с ручкой.

— Пиши. «Привет, Аленушка!»

Как же хотелось добавить «Говновозова», но надо, чтобы письмо выглядело убедительно, потому Наташа не позволила себе эту вольность.

' Антон искалечен. Думаешь, это сойдет тебе с рук? Ошибаешься. Мы знаем, что за этим стоишь ты. Ходи и оглядывайся!'

Боря записал ее слова и вернул листок и сказал с азартом:

— Мы с дедом завтра идем на выставку «Сальвадор Дали без границ», прикинь! Все лето мечтал. Пойдем с нами!

— С удовольствием! Только завтра у меня есть дело, пока не знаю, во сколько. Если после шести вечера, то смогу.

Весь вечер она в мечтах наказывала Алену Золотареву. Как здорово было бы нанять людей, чтобы ходили за ней по пятам, имитировали слежку, звонили и сбрасывали. Ничего незаконного, а жизни у Алены не будет.

Но как дотянуться до Саратова?