Глава 8. Кирилл

– Спицын совсем охренел, – рычит отец. – Я выдвинул ему элементарные требования, а он наотрез отказался их выполнять! Неожиданно. Но судя по тому, как взбешён папа, – переубеждать пытался. И, видимо, не только не вышло, но и отпор нехилый получил. Странно, если честно. Спицын решил рисковать дочерью? Она ведь в наших руках. Или требования были не такие уж элементарные?.. Я сжимаю челюсть, понимая, что даже если и так, отец не признается. Но всё же стараюсь быть спокойным: – Я должен верить, что он просто так готов рискнуть своей единственной дочерью, которая, кстати, ему очень предана? И насколько я слышал, это взаимно. – А ты что так на меня смотришь? – голос отца непривычно груб. Мне эти нотки ещё никогда не предназначались, бывало Антону, но и то не так уж часто. – Вообще-то это ты всё заварил. И какого хрена не удосужился посоветоваться со мной? Ну вот. Начинаются наезды, а значит, папа и вправду почти что в панике. Будь он спокоен, понимал бы, что нет никакого смысла выяснять, что на «меня» нашло. Смысл, если лучше обсудить, что дальше? Тем более что эту стадию – обсуждения того, что «я» уже натворил, мы прошли и в прошлый раз. – Он чем-то пояснил тебе отказ? – пытаюсь выяснить нюансы. Я не хотел оставлять Марину одну, и, уж тем более, на попечение Антона, а потому решил, что отец сможет связаться со Спицыным и без меня. Ведь доверял папе, да и логика подсказывала, что никому не нужны лишние проблемы. – Ты ведь спрашивал его, почему он готов рискнуть дочерью, если мы многого не требуем? Специально обговариваю это «если», хотя там легко можно опустить, и так понятна суть. Но мне интересна реакция отца на эти слова, хотя бы мимолётная. Конечно, я не верю, что он вдруг резко потерял рассудок и решил обнаглеть, зная, что играет с огнём, – но всё-таки, предпочту убедиться. Если не от него, то потом сам выясню.= Вот только на лице отца ни тени неудобства. Вообще не похоже, что он что-то скрывает – скорее, что зол, причём на всех подряд. На меня в первую очередь. И это не то раздражение, которое возникает, когда подавляется стыд. Папе нечего скрывать – Спицын, похоже, и вправду на элементарные требования пошёл в отказ. Я даже осмыслить такую внезапность не успеваю, всё ещё подбирая в уме возможные ошибки отца на переговорах, как вдруг слышу: – Там и спрашивать не понадобилось. Он и сам был рад пояснить. Охотно мне выпалил, что ответку мне уже организовал, Антона похитил. – Что? – выпадаю в осадок. – За один день? Вот так спонтанно похитил, да ещё и при том, что мы были начеку? Отец брезгливо морщится, кивнув. Даже не сомневаюсь, что он не столько за Антона волнуется, сколько бесится от того, что ему руки завязали. Мы как-то все недооценивали Спицына, а если он такое выкидывает в краткие сроки, чего дальше ждать?.. Понятно, что с беспечностью и, что уж там, глупостью Антона тот легко подставился, но так быстро… – Значит, обмен пленниками? – озвучиваю, похоже, единственный оставшийся возможный вариант. Вот только он не так уж радует. С одной стороны, хорошо, что Марина домой вернётся, а с другой… Вражда уже набирает обороты. Спицын открыто дал это понять. Так что обмен пленниками не собьёт напряжения, и что будет дальше, непонятно. Но явно уже ничего не останется так, как прежде. – На его условиях? – кривится отец. – Антон вроде как мужчина, так пусть сам выбирается. Я не буду прогибаться. Тронут его – оприходуем девчонку. А если Спицын захочет обмен, то пусть предложит тот, который и нам интересен. ******* Конечно, я пытался убедить отца, что неконструктивно вот так сразу вступать во вражду со Спицыным, когда оставался хотя бы малейший шанс договориться. Предлагал свою помощь в переговорах… Но какое там. Мы оба понимали, что там от нас уже мало что зависит. Другая сторона чётко выразила свою позицию. Нам оставалось либо пойти на его условия, либо начать конфронтацию. Первое значит сдаться. Второе грозит самыми непредсказуемыми последствиями и потерями. Впрочем, первое, возможно, тоже, но уже после того, как пленниками обменяемся. Со всех сторон сплошная засада, а потому логично, что отец предпочитает тот вариант, где мы хотя бы выиграть что-то можем. Муторно, рискованно, грязно даже, – но логично. Вот только я теперь вообще понятия не имею, что делать. И, как ни странно, в этой ситуации больше волнительно за Марину, которую вроде как контролирую; чем за родного брата, который сейчас непонятно где и в каких условиях. Сам не понимаю, как оказываюсь в комнатке, где заперта девчонка. Она сидит кровати, подогнув колени и прижав их к себе. Всё ещё в моей рубашке, но уже без перевязки. Бросаю взгляд на запястье – и вправду ни следа от синяков. Мазь оправдывает свою цену. Марина бросает на меня затравленный взгляд, а я вдруг вспоминаю, что ушёл быстро, утром, но отсутствовал почти весь день, по разным делам мотался. А ведь она только завтракала. Наверное, проголодалась очень. – Что-то произошло? – неожиданный вопрос. Проницательный взгляд ковыряет душу. Но я молчу. Просто не знаю, что сказать. Лишь вожу взглядом по комнате, почти безразлично подметив, что жалюзи не на месте. Видимо, Марина всё-таки пыталась открыть окна, думала воспользоваться моим отсутствием и выбраться из них. Но если и смогла разобрать что-то за заколоченными снаружи досками, то поняла, что дом на скалистой опасной местности. И что окна из этой комнаты чуть ли не в пропасть ведут. Антон выбрал удачное расположение для пленницы. – Хочешь есть? – зачем-то спрашиваю, хотя ответ вроде как очевиден. Мне уже самому голод настойчиво даёт о себе знать. А у Марины тут же урчит в животе, откликаясь на мои слова. Уже иду к выходу, ведь у нас там запас приличный, вчера далеко не всё ресторанное съели. Но меня вдруг задерживает её решительное: – Хочу знать, что произошло, – она умудряется говорить и требовательно, и умоляюще одновременно. Замираю на какое-то время, не вполне уверенный, что имею право и дальше терзать Марину неведением. Ситуация и так обострена до предела, какой смысл теперь скрывать? Узнав правду, она может поддаться панике и натворить глупости? Ну так неизвестность пугает и провоцирует на подобное больше, а если девочка задержится у нас дольше, чем ожидала, истерики в любом случае не избежать. Марина не дура. Я просто донесу до неё ситуацию, где можно смягчая, но так, чтобы понимала, что вообще творится. – С папой всё в порядке? – её голос звенит с трудом подавляемыми эмоциями. – Более чем, – спокойно уверяю. – Пойдём на кухню, поедим, и я тебе всё расскажу. Марина поспешно и безропотно встаёт. Ощущение, что она сейчас готова идти за мной куда угодно, лишь бы дал ответы. Чувствует что-то… Волнуется… И, скорее всего, в первую очередь за отца. Она так предана ему, что я чуть ли не теряюсь от этого. Редко сталкивался с тем, чтобы в минуты опасности кто-то больше думал о благополучии другого, чем о собственном. Пусть даже этот кто-то – родной человек. Ведь Марина напугана до чёртиков, а в таком состоянии у многих именно своё состояние на передний план встаёт. Где-то в подсознании глухо бьётся желание, чтобы однажды она стала так же предана мне. Чтобы отзывалась обо мне с такой же любовью, чтобы думала обо мне, чтобы стремилась… Резко открываю дверь перед ней. Пора вернуться в реальность, причём обоим. Она ведь довольно безжалостна. Действую скорее на автомате, разогревая еду и одновременно размышляя, какие у нас вообще есть выходы. Потому что про ситуацию лучше рассказать, когда есть хоть какое-то её решение. Ещё не хватало, чтобы девчонка отчаялась. Не знаю, как в таком случае себя поведёт, а ведь тут я за неё ответственен. И не стоит забывать ещё об Антоне, да и вообще о рисках, связанных уже с моей семьёй и нашими приближёнными. Конечно, Марина ничего не сможет сделать. Даже если поддастся эмоциями и попытается расправиться со мной и сбежать – далеко не уйдёт. Да и опыт показал, что девочка в этом плане совсем беспомощна. Причём тогда я не готов был, теперь буду знать, что реакция может быть любой. Поэтому сейчас я даже не возражаю, когда Марина сама берётся за посуду, выбирая себе порции. Нож в её руках острее того, что до сих пор на тумбочке у неё лежит. Ну или под подушкой… Не видел его давно, в общем. – Твой отец отказался выполнять наши условия, – решаю не тянуть и сразу перехожу к сути, принявшись за свою тарелку. Марина опускает вилку, так и не поднеся её ко рту. – Вы требовали многое? – чуть тише спрашивает. Вижу по лицу, что удивлена. – Нет. Просто он успел похитить Антона и чётко дал понять, что обмен пленников состоится только на его условиях. Я бы и рад смягчить углы, но какой в этом смысл. Как оказалось, мы ни хрена не знаем Спицына. Но, по крайней мере, его дочь должна. Может, она и найдёт что-то логичное в такой его выходке, которая даже при наличии пленника у них, не снижает рисков для Марины. Но она медленно кивает, явно взвешивая в уме мои слова. И, надо же, через некоторое время даже ест, вроде как спокойно. Я следую её примеру – в конце концов, голод даёт о себе знать. Опустошаю тарелку довольно быстро, бросаю взгляд на Маринину, и вижу, что она тоже уже поела. Но из-за стола всё ещё не встала, сидит задумчивая. – Мой отец против подобного расклада, – тогда добавляю я. – Так что всё идёт к тому, что обмен пленников в ближайшее время вряд ли состоится. Скорее, произойдёт ещё какое-то дерьмо, обостряющее ситуацию. Я настолько забываюсь от этой её ровной реакции на происходящее, что выдаю, как есть, не заботясь о выражениях. И только после того, как слова уже сказаны, вижу, что по Марине они нехило бьют. Она заметно бледнеет, будто я что-то шокирующее сказал. Похоже, девочка думала, что мы будем переговоры вести, или типа того, а не что обе стороны займут принципиально противоположные позиции. И, кажется, только теперь она понимает, к чему я клоню. Войне быть, так или иначе. Мой отец не из тех, кто способен сдаться, и, судя по реакции Марины, её – тоже. До сих пор сомневался, что он будет гнуть свою линию до последнего, несмотря на то, что дочь в плену, но, видимо, так и есть. Значит, теперь, когда обе стороны забрали друг у друга по важной фигуре, в ход пойдут пешки?.. – Я должна позвонить ему, – доносится будто издалека. – Дай мне поговорить с ним… Молчу, обдумывая, насколько рационально будет позволить это ей. С одной стороны, если кто-то и сможет убедить Спицына, то только его дочь. С другой… Непонятно ещё, как она настроена. Нет, конечно, вряд ли у них есть какой-то секретный шифр на случай похищений, но Марина может успеть что-то лишнее ляпнуть. Да и отец её наверняка по звонку сразу подключит систему отслеживания. Точно понятно одно – если разговор между ними состоится, здесь мы не останемся. И стоит ли это того, чтобы мы сейчас в спешке новое место искать начали, когда это идеально подходит для её пребывания у нас в плену? Ведь нет никаких гарантий, что звонок примирением сторон окончится. А оставаться тут уже нельзя будет. Точно знаю, что отец был бы против. Более того, решил бы, что позволить Марине позвонить – значит, показать Спицыну, что мы не тверды в позициях, что на нас надавить можно, что мы больше заинтересованы в скорейшем прекращении вражды. В общем, папа однозначно воспринял бы подобное демонстрацией слабости. Я поднимаюсь с места. Это ведь просто девочка, которой едва восемнадцать исполнилось, которая боится чертовски и даже кровь никому раньше не пускала никогда… Затуманенным взглядом подмечаю, что и Марина поднимается. Становится прямо передо мной, заставляет обратить на себя внимание. И я смотрю на неё. Вижу в глазах девочки подавляемую панику. Кажется, её фантазия уже далеко вперёд ведёт. – Пожалуйста, – проговаривает Марина, умоляюще кладя руку мне на грудь. – Это уже не касается бизнеса… Пострадать могут многие… Я опускаю глаза на тонкую изящную руку, лежащую у меня на груди. Даже через рубашку ощущаю её тепло и пьянею уже от такого прикосновения. Не понимаю, как эта хрупкая девочка умудряется чуть ли не крутить мной так, что даже дышу осторожнее, чтобы не спугнуть. Да и неважно это. Твёрдо я знаю одно – что хочу её. Жажду, чтобы она снова, но на этот раз добровольно, лежала в моих объятиях, чтобы стонала, не скрывая страсти. Чтобы не считала меня мудаком, способным шагать по головам разве собственной выгоды. Чтобы смотрела с теплом, или хотя бы с верой в меня, как вот сейчас… И ради такой возможности я почти готов на нереальное – пойти наперекор собственным брату и отцу. Убеждаю себя, что это маленькое отступление никому не повредит. Я ведь буду всё контролировать. Широко распахнутые, полные страха глаза Марины прикованы ко мне. Смотрю в них и знаю, что всё уже решил. Даже раньше, чем понял. – Ты… Ты ведь сам всё это начал, – шепчет она, ошибочно принимая молчание за отказ. – Но ты не настолько жесток, чтобы идти до конца, я знаю! Я попробую убедить папу, я… – Хорошо, – перебиваю, накрывая её лежащую на моей груди руку своей. – Ты поговоришь с ним, но недолго и при мне. А после этого мы уедем в другое место. Пока понятия не имею, куда. И вообще не представляю, к чему весь этот хаос ведёт. Но знаю точно одно – что бы ни было, Марина теперь со мной. Я ответственен за неё. Не перед своей семьёй, нет. Перед собой, перед ней… Перед нами.