28

Из меня будто враз выкачивают весь воздух. И не только из моих лёгких, а ещё и из комнаты. Сердце замирает, а потом начинает биться замедленно и гулко, будто кто в гонг бьёт.

— Он…

Севший голос не даёт договорить. Спросить главное.

— Жив, — чётко отвечает Шевцов, и я наконец вдыхаю, хоть и с разрывающей внутренности болью. — Но помят. В больнице, сейчас на операции.

— На операции… — повторяю всхлипнув, представив себе масштаб беды.

Я даже не могу спросить, что именно случилось, пытаюсь лишь осознать, что мой Вертинский сейчас под ножом хирурга.

— Скинь адрес на этот номер, я заеду и отвезу тебя к нему. Буду с женой, чтобы ты не испугалась.

А я как-то даже и не испугалась. Не того, что незнакомый мужчина звонит и просит сказать ему мой адрес, чтобы куда-то потом отвезти. Имя Шевцова я не раз слышала от Егора, но у любого здравого человека бы возникли сомнения после такого звонка. Однако я ему почему-то верю.

Поэтому высылаю в сообщении свой адрес и собираюсь. Точнее как собираюсь, зависаю у зеркала в прихожей, обвожу взглядом собранные коробки, потом смотрю на себя. Сознание перепрыгивает на надоедливый звук, раздающийся из кухни — свистит чайник.

Надо выключить.

Вымыть руки — пахнут луком после готовки.

Переодеться.

И не думать о том, насколько с ним всё плохо.

Через десять минут приходит сообщение от Шевцова, что он уже у подъезда. Ещё раз смотрю в зеркало, говоря себе, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось, всё ДОЛЖНО быть хорошо. У меня внутри последние дни где-то очень глубоко билось ощущение, что я счастлива в кредит. Уж слишком. Но я себе разрешила быть таковой! Вселенная не может быть ко мне столь жестока, чтобы повертеть счастьем перед носом и отобрать таким жестоким способом. Она не посмеет забрать Егора у меня!

Выхожу из подъезда и вижу чёрный лексус, опасно прищурившийся остроугольными фарами. Рядом с ним невысокая блондинка. Увидев меня, она делает шаг навстречу и мягко улыбается.

— Я Яна. Мой муж звонил вам, мы отвезём вас в больницу к Егору.

— Юля, — отвечаю как можно спокойнее, стараясь тут же не начать трясти её за плечи, пытаясь узнать, что ей известно. — Можно на ты. И… спасибо.

Она приглашает меня сесть на заднее сиденье, куда усаживается и сама. Я следую за ней.

В салоне приятно пахнет, тихо играет музыка, но ко мне это пробивается словно через вату. Сознание затуманено страхом и неизвестностью.

— Здравствуйте, — говорю мужчине за рулём.

Узнаю в нём тренера Егора. Никогда не общалась лично, хотя часто видела его. На соревнованиях или когда ждала несколько раз с тренировки в зале. Да к такому и страшно подойти — здоровенный бугай, весь в татуировках и с таким взглядом, будто ещё секунда и он щелчком пальцев сломает тебе шею.

Любопытно, что рядом с таким медведем такая милая и нежная женщина. Инь и Янь в самом ярком проявлении.

В ответ он буркает приветсвие и давит на газ. Я хочу задать вопрос, но настолько боюсь ответа, что он застряёт в горле. Давит там, царапает, мешает дышать.

Яна кладёт свою тонкую руку на мою и мягко сжимает.

— В медицинском меня учили, что некорректно обнадёживать пациентов тем, что всё обязательно будет хорошо, — говорит она. — Ведь всякое в практике бывает. Но сейчас я действительно думаю, что всё будет в порядке, Юля.

— Что с ним? Что произошло? — спрашиваю сипло и прикрываю глаза в ожидании приговора. Первый вопрос, конечно же, куда важнее сейчас.

— Какая-то девушка сбила его на машине на парковке возле магазина. С места происшествия скрылась, — говорит Шевцов с переднего сидения. — У Егора повреждена рука и лопнула селезёнка. Сейчас на операции по удалению, а руку будут оперировать позже.

Боже…

Сердце в груди будто кто-то в кулак сжал. А если бы… О нет, не стану думать о худшем. Пусть он скорее поправится, Господи! А я буду рядом.

— Я знаю, кто это сделал, — говорю мрачно. — Это не случайность.

Яна охает, Шевцов хмурится, продолжая вести машину. А во мне закипает такая ненависть, которой можно ошпарить, испепелить лишь через взгляд. Я бы этой суке сейчас шею свернула, не моргнув. Собственными руками задавила бы.

— Позвоню в полицию, пусть подъедут в больницу, — сообщает Алексей, и дальше мы едем молча.

Перед зданием больницы меня снова накрывает паникой. А вдруг во время операции что-то пошло не так? Ему же орган удаляют. Кровотечение, реакция на наркоз и тому подобное.

Мне страшно, но я сжимаю кулаки и иду к ступеням ко входу. Яна и Алексей идут рядом.

Мы поднимаемся на лифте на четвертый этаж. Хирургия. Шевцов уверенно шагает в конец коридора, а я за ним. Возле одной из дверей вижу родителей Егора. Мама в слезах, отец хмурится.

— Здравствуй, Юля, — говорит он, а мать только кивает.

— Операция ещё идёт? — спрашивает Шевцов, Вертинский старший даёт ему утвердительный ответ.

Мы все замираем в безмолвии. Каждый в своих мыслях. Застываем как мухи в янтаре в своём гнетущем беспокойстве. Я молюсь про себя своими словами, другими попросту не умею. Но обязательно, обязательно выучу! И в церковь пойду. Только бы Бог вернул мне моего Егора.

Я отхожу к окну и упираюсь лбом в прохладное стекло. Смотрю на больничный двор, вспоминая, как сидела тут на лавочке, наблюдая за тем, как ветер гонит рябь по талым лужам. Егор не будет один.

Сейчас там внизу зелено и красиво. Мы будем сидеть вон на той лавочке, когда он будет восстанавливаться, а потом поедем домой. Я за рулём, потому что ему будет ещё нельзя.

Мы всё это переживём. Обязательно. Со всем справимся и будем жить дальше. Забудем как страшный сон.

Только пусть уставший хирург сейчас выйдет и скажет, что операция прошла успешно, и скоро Егора переведут в палату. Он отойдёт от наркоза и позовёт меня.

Выдыхаю, наблюдая, как влажное облачко на стекле сползается и совсем исчезает. Закрываю глаза, пытаясь сдержать слёзы.

— Я тебя очень хорошо понимаю, Юля, — маленькая ладонь Яны ложится мне на плечо. — Поверь. Я так же стояла под операционной, пока мой отец оперировал Лёшу. Его контузило в Сирии, и он ещё не восстановился, но оказался на ринге. Выиграл бой, но стало плохо. Очень плохо. Помню, как плыла разумом между сном и явью, сидя на полу под операционной. Так что я знаю, каково тебе. Но в глубине души я верила, что после всего, через что мы с Лёшей прошли, Бог не может так просто его отобрать.

Я поднимаю на неё глаза, глядя теперь совершенно иначе. Становится понятно, что они с Шевцовым непростая пара и путь к счастью своему прошли тоже непростой.

— Так что верь в него. Ты обязана.

На слова сил у меня нет. Я просто киваю, благодарна ей за такую поддержку. Потому что Егор действительно достоин моей веры в него, мы это уже проходили.

Из-за раздвижных дверей к нам выходит врач.

— Кто родственники Вертинского?

— Мы. Родители! — тут же отзывается мама Егора.

И я не собираюсь стоять в стороне. Решительно шагаю к ним.

— Я его девушка, — говорю твёрдо, чтобы даже не думали, что не имею права знать, как он. — Мы вместе живём.

Врач задерживает на мне взгляд на секунду, но потом, видимо, решает не проявлять юридическую педантичность.

— Операция прошла успешно. Было внутреннее кровотечение, потеря ощутимая, но сейчас ему переливают компоненты. Отходит от наркоза, минут через двадцать можно к нему в палату, но не все сразу.

— Спасибо! — всхлипывает мать Егора. — Я так хочу увидеть его.

— Думаю, будет лучше, если к нему первой пойдёт Юля, — говорит отец Егора, и у меня в груди разливается горячая признательность к нему. — А мы сможем пообщаться завтра, когда он окрепнет.

Мама Егора поджимает губы и уже хочет возразить, но отец останавливает её взглядом. Я понимаю, что он её ребёнок, но поделать с собой ничего не могу. Пусть буду эгоистка, но я так отчаянно хочу увидеть его.

— Спасибо, — тихо благодарю, а потом смотрю на доктора. — Куда мне пройти?

— Медсестра спустится за вами.

Врач уходит, а я опираюсь спиной на стену и откидываю затылок. Хочется выдохнуть, но я не смогу, пока не увижу его. Пока не прижмусь губами к его тёплым губам, поймав на них дыхание.

Через десять минут к нам спускается медсестра и протягивает мне запечатанный пакет с одноразовой одеждой.

— Наденьте бахилы и халат и следуйте за мной.

Быстро распаковываю пакетик, натягиваю тонкий нетканный халатик, бахилы и спешу за уже пустившейся скорым шагом по коридору медсестрой.

Волнение отдаёт покалыванием в кончиках пальцев, непрошенные слёзы щекочут в носу. Не верится во всё происходящее. Мы ведь сейчас должны были таскать коробки с моими вещами из машины в Егора квартиру, а потом, уставшие, перекусить, принять вместе душ и увалиться спать. Или не спать. Точнее, не сразу, но уж точно он не должен был цепляться за жизнь на операционном столе, а я умирать от ужаса в больничном коридоре.

Но в данный момент, спешно следуя к нему за медсестрой, я почти испытываю радость. Потому что всё обошлось, потому что он жив, и доктор принёс хорошие новости.

— Осторожно, он только начал приходить в себя, — предупреждает меня другая медсестра, вышедшая из его палаты. — Не удивляйтесь, после наркоза может говорить бредовые вещи. Это нормально. Сознание может путаться, речь тоже.

— Поняла, — замираю в дверях.

Он лежит на постели, рядом чёрный монитор зелёной ниткой отсчитывает биение сердца. Капельницы, трубки, лекарства вокруг.

Я закусываю губы, пытаясь сдержать всхлип и проморгать влагу в глазах. Делаю выдох и медленно иду к нему.

Бледный, с тёмными кругами под глазами, от лежит на постели. Глаза прикрыты. Загорелые плечи обнажены, простыня натянута до середины груди. Такой сильный и такой сейчас уязвимый.

— Ну чего застыла, Конфета? — вздрагиваю от приглушённого голоса. — Живой. Или непохоже?

И шутить ещё умудряется. Такой вот он — мой Вертинский.

— Конечно живой, — мой голос хрипит ещё сильнее. — Попробовал бы…

Договорить уже не получается. Вертинский переворачивает ладонь и протягивает ко мне, я хватаюсь за неё, поздно опомнившись, что у него на тыльной стороне вставлен катетер, и ему, наверное, больно.

А потом не выдерживаю, присаживаюсь на край его кровати, утыкаюсь лбом в плечо и даю волю слезам. Без рыданий, но всхлипы сдержать не получается.

— Дурочка, — говорит ласково, сжимая мои пальцы.

Так и сидим. Долго. Я — уткнувшись носом в его грудь, он — сначала нежно поглаживает меня по волосам, но потом, кажется, периодически дремает. Ему ещё тяжело, наркоз ведь не шутки, да и куча обезболивающих.

Больничная кровать широкая, и я скидываю кроссовки и забираюсь у нему, устроившись с краю. Тоже прикрываю глаза, но не сплю.

Медсестра, что приходит сменить капельницу, качает головой, но ничего не говорит. Меняет лекарство и уходит, но через пять минут возвращается ещё с одним одеялом. Она тихонько мне сообщает, что врач разрешил мне остаться на ночь, но только при условии, что я спущусь в буфет, пока он не закрылся, и поем.

Я соглашаюсь и, поцеловав спящего Егора аккуратно в щёку, выхожу из палаты.

Сначала хочу купить еду навынос, но потом понимаю, что перед Егором есть не стоит. Ему ведь нельзя сейчас. Заказываю картофельное пюре с тефтелей и компот, быстро ем и спешу обратно. Даже эти пятнадцать минут кажутся мне невероятно долгими.

Когда возвращаюсь в палату, застаю Егора неспящим. Он пытается дотянуться до бутылки с водой и морщится.

— Сейчас, — тороплюсь подать ему. — Врач разрешил мне остаться на ночь, но поставил условие, что я должна поесть.

— Правильно сделал, — соглашается мой Вертинский и делает пару глотков из бутылки. — Иди сюда.

Присаживаюсь на кровать к нему, заметив, что он чем-то озабочен.

— Юль, — Егор сглатывает и немного прокашливается. — Я люблю тебя.

Он уже говорил, да. И вот вроде бы я сейчас привела чувства немного в порядок. Но в его тоне сквозит такая интонация, что сердце у меня враз начинает грохотать. Щемяще так, будто если он не произнесёт эти слова, планета остановится. И смотрит пронзительно.

Он ведь тоже испугался. Да, мой Егор большой и сильный, очень смелый, твёрдый как скала, но он человек. С чувствами и эмоциями. И ему тоже стало страшно, это нормально. Он ведь, возможно, мысленно уже и с жизнью попрощался.

— Она сумасшедшая, — закрываю лицо ладонями. — Боже, она действительно сумасшедшая. Ей место в психушке, а лучше в тюрьме.

— Забей, — отнимает мою ладонь своей. — Потом с ней разберёмся. Лекс написал, что этим занимается полиция. Розе нужна помощь специалистов, но это не наше дело.

Хочу возразить, сказать, как сильно её ненавижу, выплеснуть, но замолкаю, потому что что-то в его взгляде меня тормозит. Что-то напряженное и вместе с тем волнующее.

— Конфета, я тоже зол на Розу, но по большей части, за то что она сломала мне планы, — на его лице появляется слабая улыбка.

А потом он делает то, от чего я впадаю в ступор. Второй рукой, уже свободной от трубок, вытаскивает из-под одеяла маленькую тёмно-синюю бархатную коробочку.

У меня дыхание останавливается. Грудную клетку парализует, а ладони в тот же миг становятся влажными.

— Юль, — улыбается ещё шире, глядя, как я в шоке подскакиваю с постели на деревянных ногах. — Моя Конфета… выйдешь за меня?

Открывает коробочку и достаёт колечко. Картинка перед глазами у меня расплывается из-за выступивших слёз.

Нельзя так с людьми. Нельзя. Слишком много эмоций в течение лишь одного дня. Разных, слишком сильных и ярких.

— Медсестра сказала, что ты можешь нести бред после наркоза, — всхлипываю.

— Прости, на колено сейчас встать не могу, а ждать терпения нет, — поднимает брови. Ждёт ответа. Неужели не знает его? — И бред бы я не запланировал, — поворачивает колечко в пальцах.

Ответить так и не получается. Прокаркать хрипло самое важное в своей жизни «да» стыдно вдруг, а на нормальный голос сил у меня не хватит. Поэтому я киваю, всхлипнув снова, и целую его. Крепко-крепко, как крепка наша связь, которую не способны разрушить никто и ничто.