Глава 23

Корабль прибыл через час. Два этажа надстроек, скошенная корма, одна широкая труба с лёгким наклоном назад. Корпус отливал белизной даже в кромешной темноте ночи.

Девяносто три метра в длину, если память не врёт, тринадцать с половиной в ширину. Я опустил трубу и потёр переносицу.

Лайнер или точнее паром «Донья Пас», 1987 год. Я помнил его историю, на тот момент мне было тридцать два года. В «Известиях» короткая заметка: филиппинский паром столкнулся с танкером, полторы тысячи погибших. Советская пресса такое любила, где-то далеко, не у нас, можно поохать и забыть, а уже потом, много позже, я узнал цифру пострашнее: четыре с лишним тысячи, перегруз втрое против проектной вместимости. Билеты продавали на палубу, в проходы, на ступеньки, куда угодно, лишь бы деньги несли. Когда танкер пропорол борт, люди горели заживо в коридорах, потому что пробиться к шлюпкам через толпу было нереально.

Сейчас судно шло мягко, без крена, огонь не рвался из иллюминаторов, с палубы не прыгали люди. Корабль выглядел так, будто совершал обычный ночной рейс.

Я наклонил линзу и сделал коридор, разогнав туман. Две шлюпки отделились от борта и пошли к острову, а я уже спускался к берегу.

Первая лодка ткнулась носом в камни, двое матросов выпрыгнули на берег и принялись молча выгружать поклажу: мешки и по виду довольно тяжёлые. Один развязал горловину, показал содержимое. Картошка. Следом полетел мешок помельче, с морковью. Я стоял, привалившись к копью-костылю, и смотрел, как растёт гора припасов. Вот бутыль с подсолнечным маслом, литра полтора в тёмном стекле, коробка восковых свечей, спички, целая упаковка бинтов и штук десять стеклянных бутыльков с перекисью водорода.

Матрос постарше шагнул ко мне и протянул маслёнку.

— Угости закурить, смотритель.

— Не курю, — я покачал головой. — Все пассажиры на борту? Все четыре тысячи триста?

Матрос сжал ручку маслёнку в кулаке. Пауза вышла неловкая.

— Не все смирились со смертью, кто за борт сиганул, кто иначе покинул этот мир.

Я посмотрел на лайнер.

— А капитан? Как живёт с этим?

— Не смирился, отмаливает, — матрос кивнул на мешки. — Всегда щедро благодарит смотрителей.

Взгляд его упёрся в ледяную глыбу с акулой внутри.

— А это что за экспонат?

— Современное искусство, — усмехнувшись, сказал я.

Матрос захохотал, хлопнув себя по колену.

— Хорошо, смотритель! — и направился к лодкам.

— Слышь, — окликнул я. — Лишние билеты-то матросы продавали?

Он замер на полпути, спина под бушлатом заметно напряглась.

— Не трави душу, смотритель.

Он забрался в шлюпку, взмахнул рукой, и обе лодки отошли от берега. Я постоял ещё немного, глядя им вслед. Хоть мне и не нравилась эта мысль, но матрос, пожалуй, прав. Меня здесь поставили не для того, чтобы судить, здесь люди уже несут свой крест.

Я посмотрел на мешки, потом на свою ногу; судьба подшутила надо мной, как наши пандусы над инвалидами. Стоило попросить ребят закинуть мешки хотя бы на первый этаж. Что ж, страдать — вот мой удел.

Я подхватил первый из пяти мешков, закинул на плечо и, опираясь на копьё, поковылял к маяку. Двадцать метров до двери превратились в настоящую экспедицию. Мешок давил, нога ныла, костыль цеплялся лёд, а правая нога нещадно скользила. На полпути я провалился здоровой ногой в какую-то щель между камнями и чуть не выронил ношу.

— Картошка, — сообщил я Боцману, когда ввалился внутрь. Кот сидел у входа, как товаровед на примёке поставки. — Будешь помогать, получишь щупальце.

Кот высокомерно проигнорировал сделку.

— Эх, всё равно ведь получишь!

Как ни стыдно, но пора уже признать своё бессилие перед этим существом.

За четыре ходки я перетаскал всё. Маслёнку поставил на стол, чтобы не забыть смазать все петли, свечи и спички определил в шкаф подальше от печи, чтобы не повело от жара. Картошку и морковь запихнул в кладовую, где попрохладнее, подальше от кошачьих лап. Перекись водорода и бинты выложил на стол.

Стянул штаны, размотал старую повязку. Рана на бедре выглядела паршиво: края воспалённые и всё ещё не начали срастаться. Осьминожий яд дело своё знал твёрдо, но хорошо хоть кровь уже не сочилась

Я отрезал немного бинта, смочил его перекисью и прошёлся вокруг укуса. Зашипело, запузырилось. Наложив свежую повязку, затянул потуже. Поздновато, конечно, надо бы сразу, но лучше поздно, чем без ноги.

— Вот теперь по-человечески, — я одёрнул штанину и взялся за готовку.

Щупальце осьминога оттаяло, я положил его на доску и осмотрел.Толщина аж с запястье, почти в метр длиной, многовато для кастрюли. Отрезал кусок граммов на триста, остальное отнёс обратно на мороз под парусину.

Промыв щупальце, срезал присоски. Они жёсткие, в супе будут как хрящи. Нарезал мясо кусочками в палец толщиной.

Картошку нашинковал кубиками, морковь кружочками. Лучку бы сюда, но чего нет, того нет, зато теперь есть масло.

Плеснул подсолнечного на дно, поставил на печь. Когда масло пошло лёгким дымком, закинул морковь. Зашкворчало. Помешивая, довёл до мягкости, аледом отправилась картошка, а ещё через пару минут залил всё водой и накрыл крышкой.

Пока вода закипала, я нарезал остатки лепёшки тонкими полосками. Обмакивать хлеб в суп — моя старая привычка, ещё с общежитских времён. Как закипело, посолил и опустил куски осьминога в бульон. Мясо тут же побелело и начало скручиваться по краям. Убавил огонь, прикрыв заслонку, и оставил томиться суп под крышкой.

Через пять минут бесшумно возник Боцман, как и положено коту, и принялся наматывать круги вокруг печи.

— Даже не смотри, — сказал я. — Ты уже ел.

Кот издал короткий звук, означающий, что мои доводы его не интересуют.

— Рыба из подвала, помнишь? А там, между прочим, ещё есть, — я присел в кресло.

Боцман тут же запрыгнул мне на колени и принялся топтаться по больной ноге. Я чуть не взвыл и едва не скинул его наотмашь.

— А-ас-с-с, ладно! — сдался я. Отрезав крошечный кусочек сырого осьминога с доски, бросил на пол. Боцман обнюхал, подцепил когтем, умял в два прикуса и, разумеется, потребовал добавки.

— Больше ничего не дам, суп варится. Жди.

Через полчаса я снял крышку. Бульон стал мутноватым, наваристым, мясо осьминога размягчилось, но не развалилось, держало форму, картошка протыкалась ножом без усилий. Я зачерпнул своё варево, подул и осторожно попробовал.

— Горячо-о-о!

Небольшой глоток обжёг язык, но вкус неплохой, рыбный, с маслянистой морковной сладостью. Осьминог оказался не резиновым, а мягким, почти как хорошая треска, только с ореховым привкусом. Я отломил кусок лепёшки, обмакнул в бульон и отправил в рот.

— М-м-м, — вырвалось у меня. — А неплохой-таки из меня повар!

Боцман сидел у моей ноги и сверлил взглядом ложку. Я выловил кусочек осьминога поменьше, остудил и положил ему в миску. Кот втянул мясо за секунду и снова выжидающе уставился на меня.

— Хватит, вон у тебя уже пузо растёт.

Я налил полную миску супа, уселся за стол и вытянул больную ногу. Пар от бульона поднимался к лицу, и это было лучшее, что случилось со мной за последние трое суток… пожалуй, кроме повидла. Миска опустела быстро, я облизнул ложку и откинулся на спинку стула. Кот, поняв, что добавки не будет, ушёл к печи и свернулся в клубок. Я уже собирался подняться наверх, когда снизу, из грота, донёсся стук. Мирель.

Спускался осторожно, слегка придерживаясь за перила, больная нога напоминала о себе глухой пульсацией. Мирель сидела на ступеньке, держала в руке горсть креветок и хрустела панцирями, будто щёлкала семечки

— Ты их где взяла? — я остановился на лестнице.

— Наловила, — она разгрызла очередную креветку и сплюнула хитин в воду. — Там целая куча у рифа. Вкусно же.

— Может, отварить? — я усмехнулся.

— Нет, так хорошо, — она мотнула головой. — Но если принесёшь лимон, я не против.

Я развернулся и поковылял на кухню. В лимонах дефицита пока не испытывал, заодно налил миску супа, решив угостить Мирель своей кулинарной новинкой.

Вернулся в грот, протянул ей лимон и поставил миску на край ступеньки.

— Это суп из осьминога, угощайся. Жду конструктивную критику.

Мирель понюхала миску. ноздри её дрогнули.

— Пахнет… не как рыба.

— Это бульон. Там картошка, морковь, масло. Человеческая еда. Ешь, не бойся.

Она зачерпнула жидкость, подула и отправила в рот. На пару секунд замерла, потом проглотила и посмотрела на меня с удивлением.

— Очень неплохо, — русалка облизнула губы. — И солёное по-другому, не как океан, мягкое.

Зачерпнула ещё, на этот раз с куском осьминога и, разглядев след от присоски, покрутила в пальцах.

— Рука побежденного врага!

— Она самая. Теперь у тебя в супе.

Мирель хмыкнула и, отправив кусок в рот, прожевала, потом ещё раз зачерпнула, уже смелее, подцепляя картошку и морковь. Закинула в миску горсть своих креветок, выжала лимон прямо в бульон, перемешала ложкой и принялась хлюпать с откровенным удовольствием.

— Вкусно! — вынесла Мирель вердикт, отполовинив порцию. — Ты хорошо готовишь, смотритель.

— Так я из тебя человека потихоньку делаю, — я сел рядом, вытянув ногу. — Рыба, свекла, лимон, пиво, теперь суп. Скоро сама лепёшки печь будешь.

— Не буду, — она зачерпнула ещё. — Я охотник, а не повар!

— Да-а, эмансипация не обошла стороной даже русалок, — подумал я. — Прогресс беспощаден.

Задержав ложку на полпути ко рту и повела носом.

— От тебя пахнет… странно. Резко.

— А-а, это перекись, — я потёр повязку. — Такая жидкость, для обработки ран. Корабль приходил, привезли лекарства и продукты.

— Эта жидкость действует как зеленый кристалл?

— Эх, если бы! Она не лечит, но даёт возможность организму лечить себя самому, просто гора-а-а-аздо дольше, — я намеренно протянул букву 'а"

— И знаешь, мне тут удалось кое-что выяснить, — я сменил позу, чтобы нога не затекла. — На картах из нашей амфоры изображён Облачный маяк! Представляешь? И вот он сейчас где-то над нами!

— Над нами — это где? — она подняла глаза к потолку грота.

— В небе, высоко, выше облаков. И там, судя по всему, души тех, кто погиб в авиакатастрофах.

— Авиа… чего?

Я вздохнул и приготовился объяснять.

— Например, самолёты. Это такие… огромные железные птицы. Люди забираются внутрь и летят по воздуху.

Мирель отложила миску и уставилась на меня с креветкой во рту.

— Люди не летают, — сказала она, жуя, с интонацией «ты меня разыгрываешь». — Даже в нашем магическом мире.

— Летают и ещё как! Внутри самолёта сидят по двести, триста, четыреста человек, а другие люди разносят им еду, если лететь далеко, иногда даже через океан.

Мирель помотала головой, словно пыталась встряхнуть услышанное и плотнее уложить в голове.

— Ещё есть воздушные шары, — добавил я. — Представь себе огромный шар, наполненный горячим воздухом, а под ним корзина. Люди забираются в корзину и поднимаются к облакам. Это похоже на то, как когда ты выпускаешь пузыри воздуха под водой, и они поднимаются вверх.

— Шар… и пузыри… — она зачерпнула ложку супа, прожевала вместе с кусочком щупальца. — И это всё сейчас… над нами?

— Возможно, если меня не разыграли. Скоро узнаем.

Мирель задумчиво поковыряла в супе кусочек лимона. Я смотрел, как она ест, и думал, что суп из осьминога с креветками и лимоном — высокая Маяковая кухня.

Вдруг она подняла глаза, в них горел странный огонёк.

— Я хочу это увидеть, — сказала русалка тихо. — Эти самолёты и воздушные шары-пузыри.

Потом опустила взгляд на свой хвост, который лениво плескался в воде.

— Но я дитя океана и не могу туда попасть.

Я помолчал, Потом откинулся спиной о стену грота и произнёс: — Знаешь, у нас есть пословица: «Рождённый ползать летать не может».

Мирель нахмурилась.

— Это грустная пословица.

— Это неправильная пословица, — я покачал головой. — Люди тоже рождены ползать, мы не созданы ни для неба, ни для воды, но мы построили самолёты, подводные лодки и воздушные шары. Мы сломали эту парадигму к чертям!

Она смотрела на меня, не моргая.

— Парадигму?

— Правило. «Не можешь» — это не приговор, это задача. Если люди смогли подняться в небо, то почему не может русалка? Нужно только найти способ.

Мирель медленно улыбнулась, будто я только что открыл ей дверь, о существовании которой она не подозревала.

— Ты правда так думаешь?

— Уверен. Прежде, чем полететь, человек делал тысячу неудачным попыток, но это не остановило его.

Она протянула мне пустую миску.

— Тогда я хочу ещё супа. Летать на голодный желудок — плохая идея, да?

Я засмеялся, забрал миску и, прихрамывая, пошёл на кухню.

Следующие три часа я заканчивал осушение минус второго этажа.

Вода уходила неохотно, последние сантиметры пришлось вычерпывать кружкой, стоя на корточках. Пахло плесенью и застоявшейся солью. Несколько рыбок, что заплыли через шлюз, заметались по мелководью и, перепугавшись, сиганули обратно в океан. Одна, самая мелкая, застряла под лестницей, я подцепил её ладонью и выкинул в шлюз.

— Плыви давай, на уху ты не тянешь.

Спина затекла. Я разогнулся, упёрся руками в поясницу и хрустнул позвонками, оглядев результат. Пол был мокрый, но уже не затопленный, стены блестели конденсатом.

Порядок!

Из шлюза бесшумно вынырнула Мирель, положила руки на край и оперлась на них подбородком.

— Ты закончил?

— Почти. Ещё пару раз пройтись тряпкой, и засверкает как новенький.

— Тогда готов к погружению? — в глазах русалки появился огонёк иронии. — Я знаю места, где много акул!

— И не жалко их тебе? — парировал я, вытирая руки о штаны. — Пока рано, да и надо разобрать, что принёс прилив. Там балки, ящик какой-то.

Мирель вздохнула.

— Ты всё время работаешь.

— Я смотритель, это моя работа.

Хромая, подошёл к радару, проверить не принёс ли прилив кристаллов, как случилось однажды.

— Вот тебе и удача, — я ткнул пальцем в экран. — Прилив принёс два кристалла, и они прямо у нас под ногами. Ладно, я на улицу, Если что, кричи.

Мирель кивнула и скрылась под водой.

Я выбрался из подвала, натянул полушубок и вышел наружу.

— Как же надоел этот холод! Пробирает до костей, будь он неладен! — проворчал на правах старика.

Первым делом взялся за рею метров шести в длину, дерево тёмное, тяжёлое. Она лежала у самой кромки, там, где прилив выплеснул её на камни. Я ухватился за край и потянул. Рея скользнула по обледенелым валунам с противным скрежетом.

— Давай, родимая, — дёрнул сильнее и чуть не поскользнулся сам.

За три приёма подтащил её ближе к маяку и бросив у стены, отдышался. Хорошая, пригодится. Потом вернулся туда, где она лежала. под ней, ухе вмёрзший в лёд, поблёскивал синий кристалл. Я очень осторожно подцепил его ножом, ещё детонации мне тут не хватало, сунул в карман и потёр ладони.

Теперь второй.

По радару вторая точка была где-то у шлюпок. Я доковылял до берега и понял, что кристалл находился ровно там, где лежала моя «ледяная скульптура». Судя по всему, камень прямо в акуле.

— Чёрт с тобой, — пробормотал я. — Лежи пока.

Разбивать глыбу сейчас — потратить кучу времени. Акула являлась моим запасом еды до весны, кристалл подождёт.

И я вернулся к сортировке «подарков». Первым вытащил изорванный грязно-серый парус весь в каких-то бурых пятнах. Ткань хорошая, пригодится, если не пытаться перевязывать раны. Встряхнув его, прикинул размеры. Ничего так, метра три на четыре. Пойдёт на тряпки, мешки, а может, на полог. Скатал в рулон, перетянул обрывком верёвки и оттащил к двери.

Следом пол руки попалась доска от корабельной обшивки, широкий горбыль сантиметров в пять толщиной, потемневший от воды. Из доски торчали три кованых гвоздя. Я перевернул доску и увидел буквы.

V I C T…

Дальше разлом. Буквы вырезаны глубоко и програшены белой краской. Виктория? Виктори? Или ещё что-то в этом роде, например, Виктор? Но скорее всего «Виктория», победа.

— Ну да, — хмыкнул я, поднимая доску. — Эти ребята определённо победители.

Доску я пристроил рядом с балкой, подойдёт для полки, да хоть даже для стола.

Оставался ящик, я заметил его ещё при первом беглом осмотре. Средних размеров, мне по пояс, сбит из досок, обугленных по краям. Вероятно, судно горело. Весь облеплен водорослями, тёмно-зелёными, склизкими, похожими на мокрые волосы. Я подтащил ящик ближе к двери, стараясь не поскользнуться, и пошёл за топором.

— Ну-ка!

Доски оказались подогнаны на совесть, плотно, углы усилены коваными скобами, крышка держалась на шести гвоздях.

Загнав лезвие топора в щель между крышкой и стенкой, надавил. Дерево заскрипело, но гвозди держали мёртво. Поплевав на ладони, налёг на топорище всем весом. Скрип перешёл в протяжный стон, похожий на тот, как орёт рассохшаяся дверь в старом доме. Первый гвоздь подался с мерзким чмоканьем, вылезая из гнезда. За ним пошёл второй, потом третий. Я перехватил топор ближе к обуху, поддел крышку с угла, и рванул со всей силы. Оставшиеся гвозди, взвизгнув, выскочили из дерева, крышка приподнялась.

Я сдвинул её в сторону и заглянул внутрь.

Ну, что там у нас?