Глава 2

Уровень резерва, который вытаскивал меня с того света, снизился до 27%, значит, следующий раз будет последним? Надо действовать осмотрительнее, стараться не попадать под выстрелы, копья и, желательно, не маячить на пути тумана или террана. А в остальном, я пил новую жизнь полной кружкой.

— Мирель, помоги прибраться! — я спустился к выходу из маяка. — А нет, помоги выбраться!

Подход к двери, как и саму дверь, покрывал слой льда толщиной сантиметров двадцать, в нём же были замурованы мои сапоги. Через середину проходила большая трещина, очевидно, результат взрывной волны. Состояние двери нам только предстояло узнать, но предчувствия мучили не самые радужные.

— Вот это да! — сказала русалка, спустившись. — А зачем ты оставил здесь сапоги?

— Очевидно же, чтоб не украли, — ответил я, приподняв бровь.

Обмен колкостями перерос в обсуждение ролей, нам обоим не хотелось махать киркой после пережитого. Я не стал строить из себя джентельмена и предложил Мирель сыграть в «камень-ножницы-бумага», чтоб определить, кому выпадет топить лёд кристаллом, а кому колоть киркой.

— Для начала объясни, что это за игра такая?

— Смотри, — я выставил вперёд ладонь, — это бумага!

— Это рука!

— Метафорически! Плоская, будто бумага. А это, — сажал кулак, — камень.

— Это всё ещё рука!

— Метафорически! Округлая, угловатая, как камень, видишь? А это… И нет, это не рука, метафорически это ножницы, — я выставил два растопыренных пальца

— А что такое ножницы?

— Да едрить-колотить! Забирай факел, я сдаюсь.

Мирель засмеялась, а я понял, что отдал все эмоциональные силы на сражение. Пусть плавит на здоровье, мне не жалко.

Работа закипела. Я остервенело колотил ледник, крошка разлеталась во все стороны: за шиворот, в рукава, в Мирель и кота, который старался держаться на расстоянии. Укрыться от вездесущей ледяной крошки было невозможно.

Русалка сидела на корточках и держала в вытянутой руке факел, который топил лёд довольно медленно, зато нещадно слепил меня. Мирель зевала, явно скучая от своей монотонной работы, а с меня градом катился пот.

— Боже, это самая нудная работа, — сказала девушка, закатив глаза. — Сколько мы здесь уже, пять часов?

— Пятнадцать минут! — сказал я, вытирая лоб рукавом.

— А-а-а-а-а! Я умираю! У меня болят эти… ваши ноги. Почему они болят, я же ничего не делаю⁈

— Ноги требуют движения, чтобы разгонять кровь, в этом они ничем не отличаются от хвоста. Держи, — я протянул ей кирку, тяжело дыша. — Поработаешь — сразу полегчает. Будем сменять друг друга.

* * *

Через десять минут ситуация повторилась.

Взмокшая Мирель бросила кирку и уставилась на меня в ожидании, очевидно ей пришлось задействовать те мышцы, которые в жизни русалки были не столь востребованы. Даже при её выдающейся силе она явно ближе к спринтеру, нежели к марафонцу.

— Давай уж, трудяга, — поднял инструмент, за это время я успел немного передохнуть.

Она взяла факел и направила на меня.

— Эй, горячо вообще-то! — я прикрылся рукой

— У тебя кровь. На лице и руке.

Я посмотрел на руку. Действительно вся рука была вымазана кровью, внезапно даже её запах стал ощутимее, но никаких порезов не заметил. Оказалось, что размягчилась запёкшаяся кровь, вытекавшая из раны на плече. Всё это время я стирал с лица пот ладонью и теперь выглядел, как потрошитель.

Поспешил привести себя в порядок и сходил на кухню умыться, заодно поискал, чего бы поесть, но.

— Эх, поставлю хотя бы кофейку.

Когда вернулся, Мирель уже освободила из плена мои сапоги, хотя и умудрилась немного поджарить кожу с боков. Зато они теперь тёпленькие и даже просохшие. Через час мы управились, убрав основание у ледника. Пристывшая к двери шапка рухнула под своим весом и разлетелась на несколько огромных кусков. Часть льда подтаяла от тёплых стен маяка.

В центре двери зиял торчащими щепками разлом, и нам стоило немалых усилий вытолкать створку наружу. От взрыва её просто распёрло и заклинило в каменном проёме. Когда навалились в первый раз, показалось, что её- просто намертво припаяло. Толкнул с разбегу, дёрнулась.

— Придумал! Я быстро, — ноги понесли меня в фонарную.

Подняв с пола топор, разрубил верёвки, стягивавшие перекрестия арки лебёдки, выкорчевал гвозди, потянув бревно на излом и, подхватив четырехметровую балку, спустился на первый этаж.

— Вот! Это называется «таран»!

— Вчера ты называл это «лебедка», — Мирель с ходу уловила неоднозначность языка.

— Хах! Всё так. Сначала да, это лебёдка, а если пробуешь выломать ею дверь, то вуаля, она уже «таран».

—???

— Если очень упрощённо, то всё, чем ты пытаешься вышибить дверь, это таран!

Русалка задумалась, очевидно, пытаясь представить, что ещё может служить тараном.

— А если… — она подняла палец, когда её осенило.

— Всё! — оборвал я её разгулявшуюся фантазию. — Если ты начнёшь гадать, что да как, то мы никогда отсюда не выберемся, помогай давай.

Мы взялись за бревно и на счёт три, раскачав его основательно, бахнули в дверь.

— А-ай! — после отдачи в руки, Мирель едва не выронила бревно, как, впрочем, и я.

— Ну-ка ещё разок!

Следующий удар вышиб дверь, и ночной остров обдал нас свежим морозным воздухом с привычным запахом океана.

— Твою ж мать!

Если бы меня заставили писать мемуары, это сцену я бы пропустил.

Вокруг лежали изувеченные тела в лучших традициях бульварных триллеров, осколки чугунной пушки не пощадили никого. Впрочем, прямо на входе нас встретил бедолага, которого я успел обратить в ледяную статую. Ну как бедолага, скорее то, что от него оставили его товарищи: лишь лужа запечённой от взрыва крови и обрывок обуви. Поодаль валялась ещё какая-то его часть. А может, и не его.

— Мирель, ты знаешь, что такое пазл?

— Нет, но звучит красиво.

— Ты не поверишь, насколько точно это слово сейчас подходит для описания данной картины.

Через несколько секунд остров сотряс звонкий смех Мирель, которая узнала, что такое пазл.

И в какой момент я стал относиться к убийствам так цинично? Может, всё ещё воспринимал новую жизнь, как сон? А может, потому, что наказанием в этом мире служило лишь поражение? Победил, значит, ты прав. Прав, что отстоял свою жизнь, вот и весь суд.

Кожаная куртка капитана осталась цела и не посечена осколками, чего не мог сказать о его обезображенном лице, кусок металла снёс ему часть глазницы. Кровь уже не текла, только маленькие снежинки садились на место, где прежде находился глаз, и тихо таяли. Я стянул с мертвеца куртку, крепкие кожаные перчатки без пальцев, бандаж и пистолеты. Оружие никогда не лишнее, кроме того, одним из них он пытался меня убить, что довольно символично.

— Зуб за зуб, капитан, — прошептал я.

Мы собрали тела, снимая с них то, что уцелело и имело какую-то ценность в хозяйстве.

— О-о, а можно взять этот пояс? — Мирель пыталась стянуть с одного из мужчин кожаные ножны с большой пряжкой на ремне.

— Конечно, ты честно отвоевала это в бою, да и ему они уже без надобности.

Возле одного из тел лежал шлем смотрителя. Стеклянная сфера оказалась полностью разбита, а вот зелёный кристалл уцелел, и это стало приятным утешением. Жаль, конечно, что сам смотритель не выжил. Я не знал этого человека, но вроде как нас объединяла некая цеховая солидарность, а потому скорбел по его безвременной кончине.

Кристалл отправился в карман, а мы с Мирель обсуждать, что делать дальше.

— И куда нам девать столько трупов? Я могу их это, в лодку и поджечь, помнишь, как с викингами?

— Можно и так, — безучастно ответила русалка.

— Значит, решено. Они, конечно, не из Вальгаллы, но и я не священник.

Пока грузили останки в шлюпку, Мирель молчала, выполняя работу механически. Я вынес немного щепок и дров, уложил их в лодку и зажёг факел одного из пиратов. Было в открытом огне что-то мистическое, смертоносное, живое, то, что забирает жизнь, а свет кристалла, при всей его силе, больше напоминал мне лампочку.

— Мы тоже часто не знали, куда девать тела, — вдруг сказала Мирель, она смотрела куда-то сквозь лодку. — Тела членов стаи.

Мне хотелось спросить, как они в итоге избавлялись от них, но не решился, сейчас это как-то глупо и неуместно.

Лодка после толчка сапогом начала медленно удаляться от берега, покачиваясь на волнах. Огонь постепенно охватывал её последних пассажиров.

— Туман их не тронет, — подумалось мне. — В них больше нет жизни.

— Мирель, близких всегда тяжело терять, ты имеешь право на свою боль, право помнить их грустить от этого. Воин ты только на войне, а в жизни ты просто человек… ну, или русалка.

Девушка вдруг обняла меня крепко, как обнимают отца, который может укрыть от этого сурового мира. Рубаха на груди, куда она прижалась щекой, вдруг намокла.

— Давай пожарим рыбу? — сказал она всхлипывая, не разжимая объятий. — Хочу жареную рыбу.

— Конечно, девочка, прямо сейчас и пожарим. Тунец подойдёт?

— Ещё как.

Поднимаясь к маяку, я заметил, насколько сильно он пострадал от взрыва. Те удары, что я ощущал, образовали безобразные выбоины и сколы на аккуратной кладке стен, а дверь вообще представляла собой жалкое зрелище. Она толком не закрывалась, а середину разворотило взрывом.

— Зато глазок появился, — указал я на образовавшуюся пробоину в середине.

Мирель засмеялась и пошла на кухню греться. Я взял топор, отрубил от тунца пару кусков и постоял немного у двери, размышляя.

— Как же её теперь чинить? Хотя, как чинить понятно, но вот чем?.

Требовалось крупное дубовое бревно и желательно пила. Вздохнув, прикрыл то, что осталось от дверного полотна и поднялся вслед за Мирель.

Боцман спал в кресле напротив печи. Услышав, как я вошёл, он поднялся, широко зевнул, блеснув белыми клыками, и поспешил ко мне.

— Да жив, жив, — я положил тунца размораживаться и взял кота на руки. — Твоими молитвами, рыжий.

Потрепав кота за ухо, отдал его Мирель, а сам принялся готовить деликатес.

По-хорошему тунца надо бы размораживать естественным образом часов десять, но мы находились на острове, к тому же после побоища зверски хотелось есть. И пусть первый повар, что очутится на моём месте, бросит в меня камень!

Подержав куски в холодной воде, смазал их маслом, посолил, полил лимонным соком и кинул на раскалённую сковороду. Мясо тунца само по себе самодостаточно, ему не нужны маринады.

— Как перекусим, поплывём на корабль, пока трофеи не унесло течением.

— Там, наверное, сокровища-а-а! — Мирель протянула последнее слово так мечтательно, что я сам поверил, будто мы герои книги Роберта Стивенсона и победили самого Джона Сильвера.

— Да, хотелось бы, — меня выдернул из фантазии запах гари. — Чтоб тебя!

Один кусок уже успел почернеть, что ж, оставлю его себе. Золотое правило при жарке рыбы — на каждой стороне по две-три минуты, не больше. Как только корочка схватилась, перевернуть, если передержать, рыба станет сухой, как подошва.

Со вторым куском я был осторожен и внимателен, как никогда.

— Ну что, господа, — обратился я к русалке и коту, — приступим к дегустации?

Первый кусочек отправил меня в гастрономический нокаут. Мне не доводилось прежде пробовать тунца, только консервы. Вердикт: это нельзя сравнивать. Мирель же с довольным выражением уплетала мясо за обе щеки, просто потому жареная рыба приводила её в восторг. Думаю, будь на месте тунца какой-нибудь палтус, она точно также радовалась бы и ему.

Покончив с трапезой, я первым делом поставил зарубку на моём импровизированном календаре. На пять дней ближе к рассвету. Пять прошедших дней оказались весьма насыщенными, будет что вспомнить. Взял фонарь и спустился на первый этаж, где уже ждала Мирель.

— Ну, что, каким путём отправимся, через шлюз или прямо с берега? — во мне зажёгся азарт искателя приключений.

— А давай через грот, — предложила русалка.

Идея оказалась настолько же проста, насколько и превосходна. уже давно пора и мне исследовать новый выход, который всегда считал исключительно местом для Мирель, да и одежда останется на маяке без риска намокнуть.

Когда Мирель раздевалась, я нарочито внимательно разглядывал камни свода, будто отыскал там что-то интересное.

Она опустилась в воду по пояс и тут же вернула свой хвост цвета воронёной стали.

Я сложил свои вещи рядом и погрузился до самых плеч. Оказалось, что ступени продолжались довольно глубоко, даже цепляя воду подбородком, я всё еще стоял на одной из них.

— Стой! — я успел поймать русалку буквально за хвост. — Кулон!

— Точно! — они поспешила стянуть с себя цепочку. — Интересно, он подействует на тебя?

— Сейчас проверим.

Я накинул на шею кулон, и сразу понял, что ощущала себя Мирель в первую трансформацию. Мне стало сложно двигать ногами, казалось, будто их связывают цепью от пояса до кончиков пальцев, или я провалился в жидкий бетон. Опустил голову под воду. Ноги уже наполовину видоизменились, срастаясь в рыбий хвост.

— Охренеть! — если бы не случай с русалкой, я бы кричал «какого чёрта», но теперь просто поражался увиденному.

Коснулся рукой новой части тела. Чешуя! Гладкие и скользкие на ощупь чешуйки, непривычно белого цвета. Да, мой хвост оказался почти белый, слегка переливающийся, словно перламутр. Не самая лучшая маскировка, эдакий русал-альбинос.

Лишившись возможности двигать ногами, я быстро опустился на ступени, заломив хвостовой плавник, что оказалось довольно неприятным. Мозг лихорадочно пытался понять, куда вдруг делись ступни, и почему нога, пусть даже и одна, не может опереться на твёрдую почву.

Мирель подплыла и, взяв меня за руку, потянула через узкий коридор грота в открытому океану. Я держал перед собой факел, освещая стены тоннеля, явно вытесанные вручную, вероятно, много веков назад. Несколько метров мы проплыли по прямой, затем резко ушли вниз, потом вверх, огибая выступ, и снова по прямой. Вода становилась холоднее.

Всё это время я задерживал дыхание, не хотелось портить момент ломкой, но на подходе к большой воде вдохнул, снова пережив очередной маленький коллапс.

Как только мы выбрались с острова, Мирель отпустила мою руку, наверное, чтобы дать мне привыкнуть к новой части тела. Я попытался двинуть плавником, но ничего не получилось, адаптация сознания проходила медленно. Мне нужно было всего лишь представить, что я двигаю двумя ногами синхронно, а это гораздо проще, чем тогда пришлось Мирель. Поэтому чего я разнылся?

Взяв себя в руки, заставил себя поверить, что у меня две ноги, просто связанные веревкой. Хоть их и нельзя разъединить, но суставы-то гибкость не потеряли!

— Ну же, давай! — выдавливая сквозь зубы мерзкую воду, я задвигал хвостом сначала вверх, потом вниз.

Мирель кружила рядом, её хвост ходил не только вверх и вниз, но и под другими углами. Мне такая лёгкость и не снилась, но я смог уловить тот ритм, с которым она меняла направление.

— Сейчас получится, — подумал я, стараясь скопировать её движения.

Раз, два! Раз, два! Я довольно уверенно держался в толще воды и не тонул! Этого было достаточно, чтобы праздновать победу и начать поиски.

Махнул русалке, что мы можем плыть в сторону корабля. Разумеется, она тут же схватила меня за руку и рванула в темноту, оставляя за собой маленькие водные смерчи. Моих начальных умений хватало только для того, чтобы перемещаться от одному борта к другому и курсировать между палубой и трюмом.

Вскоре в воде появились чёрные паруса, разбитая палуба и обгоревшие мачты. Корабль пока ещё имел частично натянутый такелаж и хорошую древесину, но пройдут годы, и всё это покроется илом, водорослями, обвиснет, разбухнет и сгниёт. Величественный корабль, некогда наводивший ужас на смотрителей, теперь покоился на дне океана.

'Пред кем весь мир лежал в пыли,

Торчит затычкою в щели!' — вспомнились знаменитые слова Гамлета. Ирония жизни.

Те снасти, что не уцелели в огне, вились в толще воды длинными угрями, пугая мелких рыб. Мы обогнули грот-мачту и заплыли в разлом. Как только свет проник под палубу, перед нами открылась пещера Али Бабы. Бочки и ящики, которые не выбросило на поверхность, теперь кучковались под потолком, закрытые сундуки, одежда, разная мелочь, что была легче воды, позастряла в перекрытиях, не в силах покинуть затонувшее судно. На дне трюма, скатившись в один угол, лежали ядра, крюки, ружья и сабли усеивали пол.

Я подумал, что все это придётся таскать на маяк целый день, и не терпелось посмотреть, что внутри всех этих сундуков. Но имелось ещё одно место, важность которого превышала весь хлам трюма: каюта капитана. И мы направились прямо туда.