Глава 14

В бочонке, который нашла Мирель, был порох. Очевидно, он был сброшен ещё пиратами, но заплутал в волнах. Что ж, его отсутствие позволило свершиться прогрессу. Его появление — избавиться от лишней возни. А это мы уважаем.

Я бросил тряпку в ведро с мутной водой и встал, разминая спину. Линза Френеля, эта громадина из толстого стекла диаметром с человеческий рост, теперь сверкала чистотой. Солнце ещё не дошло до полуденной точки, и в фонарной комнате царила относительная прохлада. Я наклонился ко вчерашнему камню. Края отверстия застыли каплями остекленевшего камня, чёрные и блестящие. Провёл пальцем по краю. Тепло! Порода всё ещё хранила в себе энергию солнца. Сам край оказался острым, как лезвие ножа, и царапал кожу.

— Видал, Боцман? — кот сидел у двери, обернув вокруг себя хвост. — Это называется мощь. Линза в союзе с солнцем всего за несколько секунд режут гранит, словно масло.

Рыжий ничего не ответил, только медленно сощурил жёлтый глаз. Он помнил вчерашний пожар, вспыхнувший канат, и, похоже, не советовал повторять этот опыт, да и я, если честно, тоже не горел особым желанием.

Фонарная комната представляла собой круглое помещение диаметром метра четыре, не больше. Большую часть пространства занимал механизм Линзы на массивном каменном колодце, уходящем в пол, вероятно, в перекрытия ниже. Вокруг постамента оставалась кольцевая дорожка шириной в полтора метра, панорамные окна окружали всю эту конструкцию, отделяя фонарную от галереи.

Я попытался мысленно разместить здесь кузницу. Для полноценной плавильни нужна печь, пусть даже небольшая, но требующая фундамента. Нужен металлический стол для ковки с наковальней, место для заготовок, полки для инструментов… Да бог с ними с полками, ещё нужнее пространство для манёвра, чтобы не поджарить себя заживо. Я обошёл постамент, меряя площадь шагами.

— Здесь, если придвинуть её вплотную к окну, — я жестом обозначил место у южного витража, — могла бы стоять наковальня. Но тогда луч при повороте линзы будет резать прямо по ней, и работать придётся только утром, когда солнце светит с востока. А в полдень? В полдень солнце сверху.

Я поднял голову, осматривая металлический купол. Поворотный механизм линзы позволял развернуть её почти горизонтально, поймав вертикальный луч, но для этого купол должен открываться. Свет пройдёт через стекло и уйдёт прямиком под постамент. Однако, если луч задержится на полу на минуту дольше положенного, огонь пойдёт по перекрытиям, и я потеряю не только механизм, но и весь Маяк.

Я опустился на колени и постучал кулаком по полу, мне ответил глухой, сухой звук. Толстые доски дюйма в два покрывали балки перекрытия, которые уходили вниз к четвёртому этажу. Я представил, что произойдёт, если прожечь дыру в полу, и нахмурился.

— Перенести линзу нельзя, — пробормотал я, складывая ладони замком. — несколько тонн стекла и металла. Ее место здесь.

Молодое тело требовало движения, хотелось схватить топор, лом, начать ломать перекрытия, строить, действовать.

— Смотри, — я повернулся к Боцману, который всё также сидел у лестницы, словно страж. — У меня есть инструмент, который плавит железо вот так — щелкнул пальцами —. Это как иметь станок с ЧПУ в коммуналке: технология есть, а цеха нет.

Кот не оценил метафоры, но благосклонно позволил мне сесть на пол рядом с ним.

Итак, каменный ковёр, который я уже собрал, спасёт пол от прожигания, но не спасёт стены и потолок. Нужны борта, экраны из асбеста или кирпича, чтобы отражать тепло вверх. Нужна вентиляция, чтобы выводить дым и окислы металла, иначе я задохнусь через пять минут работы. Нужно усиление перекрытий, замена пола. Всё это, конечно, можно сделать здесь, на пятом этаже, но весь масштаб гениальной идеи разбивался о действительность. Ничего из вышеперечисленного у меня не было.

Ветер гнал серые тучи, и солнце время от времени прорывалось между ними, рисуя на камнях острова пятна света. Я представил, как поворачиваю линзу, направляю луч на заготовку, начинаю ковать расплавленный металл, и в этот момент облако закрывает солнце. Луч пропадает, металл застывает, а я тупо стою с молотком над полуфабрикатом. А потом, что ещё хуже, облако уходит, луч возвращается, но уже не туда, куда нужно, и поджигает стену.

— Нестабильно, — сказал я вслух. — Энергия есть, но она неуправляема. Это не печь с регулятором температуры, а солнце, и оно либо есть, либо его нет.

— Стоит ли овчинка выделки?

Чистоплотный Боцман уже начал умываться, но слово «овчинка» почему-то привлекло его внимание.

Я посмотрел на свои руки, на мозоли и затёкшие пальцы. Мне нужны лишь четыре простых инструмента, чтобы поддерживать жизнь на маяке: еда, вода, тепло и свет. Всё это вполне можно добыть и без плавильни, а риск спалить моё единственное убежище ради возможности починить топор или сделать кованый крючок казался неоправданно высоким. Проигрыш в этой игре означал не просто провал проекта, а смерть от холода и темноты, когда туман накроет остров.

— Да, — сказал я потолку. — Пока рано. Пока это игрушка, а не инструмент.

Глухой удар в стекло подбросил меня на месте. Я вытянул шею, опираясь на руки. На полу галереи за толщей окна лежала странная куча перьев. Сначала я подумал, что это мусор, но куча шевельнулась. Передо мной, сопротивляясь резким порывам ветра, лежал альбатрос, огромная белая птица с крыльями метра в полтора размахом. Одно крыло завернулось под неправильным углом, голова была закинута назад, а клюв приоткрыт. Птица ещё дышала, прикрыв глаза мутной белой плёнкой. Открыв прозрачную дверь, я осторожно потрогал птицу пальцем. Она не отреагировала, вероятно, у неё не осталось сил даже бояться. Насколько я мог судить, обошлось без перелома, наверное, только сотрясение от удара о стекло.

— Бедняга! — накинув на альбатроса рубашку, я осторожно подхватил его, стараясь не травмировать крыло сильнее, и понёс внутрь. Он весил килограммов пять и, немного придя в себя, начал биться в истерике, когда я тащил его по лестнице, но потом смирился со своей участью и успокоился. Боцман, которого словно ветром сдуло сразу после удара, встретил нас с таким видом, будто я принёс ему обед. Глаза кота расширились, и он потянулся носом к рубашке.

— Не сегодня, морской волк, — мы остановились на третьем этаже в спальне.

Я положил альбатроса на кровать и стал думать. Нужна фиксация для крыла и тихое тёплое место. Для второго прекрасно подходил большой сундук с пиратскими тканями, и тряпки отправились на стол, а на мягкое дно — птица.

С шиной я справился за пятнадцать минут. Приложив две длинные щепы к месту предполагаемой травмы, обмотал крыло бечёвкой.

— Вот так, красавец, — сказал я, заканчивая бинтование. — Немного полежишь, отогреешься и полетишь дальше.

Передвинув сундук поближе к печной трубе, которая шла через все этажи наверх, сверху накрыл его импровизированной решёткой из щепок. Ну не закрывать же крышку сундука, честное слово! Боцман уселся в метре от клетки, нетерпеливо постукивая по полу хвостом.

— Это не твоё, — строго сказал я коту. — Это мой пациент.

Усатый попытался обойти меня слева, но я перегородил ему путь. Э-э, так не пойдёт! Пришлось строить баррикады. Я притащил все сундуки и бочонки, выстроил полукруг вокруг «больницы» и перекинул верёвку между гвоздями в стене. Кот попытался протиснуться между бочкой и стеной, но застрял боками и панически заскрёб по полу когтями. Я вытащил его, отряхнул шерсть и отнёс на кухню, закрыв дверь, но через пять минут Боцман уже сидел у неё с видом предателя родины.

Да уж, оставлять кота одного здесь нельзя, да и пациента надо бы покормить. Я взял удочку, ведро, сгрёб в охапку кота и направился к берегу.

— Ты идёшь со мной! — тяжёлая дверь Маяка плотно захлопнулась, обрекая на провал все попытки рыжего протиснуться внутрь.

Но Боцман и не думал сдаваться. Решив взять дверь измором, он уселся напротив и принялся сверлить её злым взглядом единственного глаза.

— Ну и сиди тут! — я зашагал в сторону воды.

Первая пойманная рыбёшка отправилась в ведро, чтобы ждать отправки на Маяк. Я забросил удочку, и почти сразу леска начала уходить под воду, удилище прогнулось так, что мне пришлось подняться, чтобы не выпустить её из рук. Вот это рыбина! Волнение охватило меня, сердце заколотилось в груди, и тут… леска ослабла, а из воды показалась Мирель, заходясь заливистым смехом.

— Ты бы видел своё лицо, смотритель! — она обрызгала меня водой, ударив хвостом.

— Мирель! Хулиганка! — я тоже расхохотался, вытирая лицо рукавом.

— Проголодался?

— Нет, альбатрос ударился о Маяк, ты представляешь? Вон, гляди, караулит, — я указал на Боцмана у двери. — Надо бы покормить птицу.

— Альбатрос не станет есть мёртвую рыбу, — она ткнула пальцем в мою добычу, — нужна живая.

— Спасибо, не знал.

— Возможно, ему понравится жареная? — чёрные глаза русалки мечтательно блеснули.

Я улыбнулся. Мне нравился юмор этой девчонки, с ней не соскучишься.

Пять минут пристального взгляда на поплавок не принесли результата. Мирель, наблюдавшая мои потуги, нырнула под воду.

— Возле твоей штуки нет рыбы, похоже, твоя птица умрёт от голода.

Вот же язва!

Недовольного взгляда и приподнятой брови оказалось достаточно, чтобы русалка скрылась в глубине и через минуту вернулась с парой некрупных сельдей.

— Держи, а мёртвую рыбу отдай ему, — мы оба взглянули в сторону Боцмана.

Поблагодарив Мирель, я отправился на Маяк и не выходил оттуда до следующего дня. Альбатрос с удовольствием проглотил обе порции, и кажется, уже не боялся.

Кот, потратив полдня на бесславную охоту, смирился и, распластавшись возле печи, мирно посапывал. Сделав обход и накрепко закрыв в спальню дверь, я провалился в сон прямо за кухонным столом.

Проснулся от того, что кто-то усердно долбил молотком по деревянному ящику.

— Боцман, засранец, сейчас же положи молоток! — рявкнул я, поднимая голову.

Рыжий в профессиональном шпагате вылизывал заднюю лапу и посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

Стук доносился сверху. Я поднялся и, оттолкнув горизонтальную дверь-люк, вошёл на третий этаж. Альбатрос стоял на бочонке с дробью и стучал клювом по дереву с такой настойчивостью, что крышка подпрыгивала. Крыло, которое ещё вчера вяло висело, теперь выглядело гладким и блестящим, а в чёрных глазах появилось живое нетерпение. Пришлось снять бандаж. Гость расправил затёкшие крылья, заставив меня отстраниться от их размера.

Я выглянул в окно. Ветер трепал редкую скальную растительность, белые барашки на волнах говорили о том, что погода лётная.

— Ну что, друг, видимо, скоро простимся?

Он щёлкнул клювом, будто споря со мной. И тут пришла идея. Орнитологи когда прощаются с подопечными, кольцуют их, чтобы узнать в следующий раз. Гениально! Железное кольцо, которое я мог изготовить из мягких кованных гвоздей, быстро заржавеет, это не просто непрактично, но и опасно для птицы. Нужно что-то, что не окисляется. Точно! Ведь у меня есть пиратские монеты! Золотое кольцо привлечёт излишнее внимание, а вот серебро…

— Пойдём наверх, — альбатрос неохотно пошёл на руки. — Есть одна мысль.

Боцман сидел на третьей площадке лестницы и сверлил меня янтарным глазом. Завидев, что я несу птицу наверх, они прижал хвост, а уши развернул назад.

— Сегодня без охоты, — строго сказал я, проходя мимо. — Это дипломатическая миссия. Жди здесь.

Взяв в кабинете монетку, я поднялся на пятый этаж, захлопнув дверь прямо перед носом рыжего, чем вызвал его возмущённое мяуканье.

— Посиди пока здесь, — пернатый был размещён подальше от моего каменного половика для безопасности, а монета легла на место падения луча.

Тяжёлая линза, поскрипывая, повернулась под моим напором, и яркое белое пятно света, собранное двухметровой линзой, упало прямо на серебряную монету.

Сначала металл просто блестел, отражая свет. Я наклонился ближе, щурясь от яркости, и стал ждать. Через несколько секунд поверхность начала меняться: от серебристого цвета она перешла к тускло-красному, потом к ярко-оранжевому.

— Вот оно! — прошептал я, не отрывая глаз.

Когда монета стала мягкой, а её края начали плыть и терять чёткость профиля короля, понял, что пора действовать. Осторожно стянул её с площадки щипцами, наскоро сделанными из двух щеп, на плоский камень, подходящий для наковальни, и занёс молоток, чувствуя накатившее волнение. Пора!

Звонкий, чистый звук ударов металла по камню разнёсся по комнате, серебро расплющилось, как тесто. Ещё удар, ещё… Я работал быстро, пока материал не начал темнеть и остывать. Четыре удара — и из круглой монеты получилась овальная пластина, неравномерная, с чёткими отпечатками молотка.

— Теперь полоска, — сказал я сам себе, переворачивая заготовку.

Снова нагрел пластину линзой, следя внимательно, чтобы не перегреть. Серебро имело дурацкое свойство внезапно растекаться, если переборщить с температурой, превращаясь в лужицу. Я держал линзу под углом, регулируя пучок, пока не дождался оранжевого цвета, и снова вооружился молотком. Теперь я бил не по центру, а по краям, вытягивая полосу, стараясь делать на сильные, но точные удары. Мои деревянные щипцы обуглились, молоток оставлял на серебре вмятины, постепенно превращая овал в длинную узкую полосу, сантиметров десять в длину и в сантиметр в ширину.

Когда все было готово, я опустил заготовку в ведро с водой, теперь постоянно стоявшее у двери на случай второго пожара. Пар поднялся к потолку и повис под куполом облачком. Теперь гравировка. У меня не было гравировальных инструментов, как у ювелиров, но зато имелся нож с крепкой ручкой и острым, слегка закруглённым концом. Пара манипуляций и будущее кольцо обзавелось какой-никакой картинкой якоря. Я поднёс пластину к глазам. Грубовато, но узнаваемо. Зашлифовать края пришлось прямо о наковальню, шершавая каменная структура легко слизала мягкие серебристые неровности.

— Теперь кольцо, — я развернулся к альбатросу, который следил за происходящим с явным ужасом. — Сейчас придётся немного потерпеть, но обещаю, что больно не сделаю.

Он посмотрел на меня, повернув голову набок. Я осторожно взял шершавую перепончатую лапу с короткими коричневыми когтями, приложил полоску и сжал края так, чтобы кольцо не слетело, но и не давило.

Птица дёрнула лапой, подняла её к клюву, чтобы рассмотреть новый предмет, но не дотянулась.

— Теперь ты посол Маяка, — сказал я, приоткрывая окно галереи, чтобы впустить свежий воздух.

Внизу на подводном камне сидела Мирель, стоило показать ей нашего гостя, ведь она обеспечила его свежей рыбой.

— Пойдём, дорогой, я тебя кое с кем познакомлю.

Боцман посеменил за нами, несгибаемая надежда отведать птичьего мяса не покидала упрямого кота.

Когда мы вышли к подножию маяка, Мирель смерила взглядом сначала птицу, потом Боцмана, который остановился в паре метров и сделал вид, что его интересует исключительно пролетающая мимо чайка. Я осторожно опустил альбатроса на большой плоский камень. Он твёрдо стал на обе лапы, встряхнулся и, повернув голову, издал серию пронзительных, почти осмысленных криков, глядя прямо на русалку.

— Он говорит, ему нравится твой знак, — произнесла она, — Тёплое и не мешает.

Я удивлённо моргнул.

— Ты… понимаешь его? Ты не говорила, что понимаешь животных.

Мирель пожала плечами:

— Ты не спрашивал.

Что ж, логично.

— А кота?

Она перевела взгляд на Боцмана, и их взгляды пересеклись на секунду.

— Нет, — покачала головой Мирель. — Он дитя Маяка, а я понимаю только детей океана.

Альбатрос снова что-то прокричал, будто обидевшись, что его обделили вниманием.

— Он благодарит за помощь и рыбу. Говорит, теперь полетит к другим островам, и все будут знать, что он друг смотрителя.

Я подошёл к альбатросу, чтобы попрощаться. Тот переступил с лапы на лапу, расправил могучие крылья, но так и остался стоять на камне, словно чего-то ожидая.

— Он просит поднять его на утёс, — вмешалась Мирель. — Отсюда ему тяжело взлететь.

На этот раз птица в руках казалась почти невесомой, а ветер наверху трепал волосы и, казалось, сам подталкивал в спину.

Оказавшись на краю, альбатрос постоял мгновение, а затем с мощным толчком бросился вниз. Падение длилось долю секунды, потом ветер подхватил его, крылья поймали поток, и морской странник с невероятной грацией взмыл в небо.

Сделав широкий круг почёта прямо над Маяком так низко, что я увидел, как блеснуло серебряное кольцо на его лапе, он издал долгий прощальный крик, который эхом отразился от камней, и полетел прочь, вскоре превратившись в точку. И мне показалось, что я понял его прощальный крик без всякого перевода.

— Спасибо и удачи!

«Друг смотрителя»! Эти слова крутились в голове, смешиваясь со звуком прибоя, и вдруг я понял, зачем мне действительно нужна кузница. Чтобы быть не просто Смотрителем, который следит за огнём, но Мастером, который оставляет свой след в этом мире, даже если этот след лишь перебинтованное крыло птицы или отремонтированная петля на двери. Стоя на краю утёса, я смотрел на водную гладь, гребни волн, взбивающие белую пену, чёрное стекло, отражающее небо.

Отражающее? Точно! Мне нужна система зеркал! Только так возможно укротить луч, не перемещая многотонную линзу.

— Мирель! — я помчался вниз с утёса, направляясь прямиком к маяку. — Я подружусь с солнцем! Теперь знаю, как!

Кажется, она что-то ответила, но до меня её слова не долетели, разбившись о порывы ветра. Влетев в кабинет, я разложил на столе бумагу, взял карандаш и принялся чертить схему. Та-ак, зеркала, угол отражения… Новая конструкция должна быть защищена от ветра и шторма. Когда я закончил, передо мной лежал чертёж со списком всего, что мне потребуется, включая зеркала. Ничего из этого у меня не было. Пока не было, но зато теперь есть план. Довольный, я отложил карандаш. В животе заурчало. Мысль о том, что придётся снова жевать рыбу, не доставляла удовольствия, значит, пришло время проявить новые поварские способности. Я спустился на кухню и поднял увесистый мешок с зерном.

— Ну, что Боцман, испечём хлеба?