Глава 5

Фонарь дрожал в моей руке, выхватывая из темноты серебристый блеск чешуи. Я поставил его на ступеньку и, не выпуская топора, присел на корточки. Это без всяких сомнений моя рыба, вот характерный прокол от крючка и надорванный плавник, результат моих неуклюжих действий, но больше на ней не наблюдалось никаких других повреждений. Её аккуратно принесли и положили на камень, словно на витрину.

Страх — штука иррациональная, любит темноту и неопределённость, но стоит включить голову, как он превращается в рабочую задачу.

— Ну-ка, посмотрим… — прошептал я.

Я тщательно со всех сторон осмотрел камень. На влажной поверхности не осталось ни когтистых отпечатков, ни следов ласт, только пара капель воды, которые могли упасть с самой рыбы. Океан любезно вернул мне улов, причём прямо с доставкой на дом за закрытую дверь. Боцман, который до этого держался в паре метров позади, осторожно подошёл и с присущей ему портовой наглостью, вытянув шею, обнюхал рыбий хвост раз, другой. Потом посмотрел на меня своим единственным глазом, явно побуждая к каким-то действиям, мол, «ну, и чего стоим?»

Я поднял рыбу за хвост.

— Ладно, принято, всё равно шанс получить конверт сибирской язвы в открытом океане крайне мала.

На кухне Боцман лихо запрыгнул на стол и уставился на меня в ожидании. Его хвост мерно ходил из стороны в сторону, выражая крайнее любопытство, но никак не страх. Коты вообще чувствуют опасность за версту, а он вел себя так, будто я принес паёк со склада.

— Знаешь, рыжий, — сказал я, доставая нож. — В блокаду люди ели столярный клей, а это свежая рыба, и мы с тобой чертовски голодны.

Чешуя отлетала с сухим треском, внутренности выглядели чистыми, запах нормальный, морской, без гнили или химии. Я разделал рыбу на несколько крупных кусков. Часть отложил на завтра, но один, самый лучший, самый мясистый кусок с брюшка оставил для Боцмана. Тот следил за каждым моим движением, изредка облизываясь, он свой вклад в принятие решения внёс, заслужил. Огонь в печи, уже прогретой дневными трудами, занялся сразу, на сковороде зашипел жир. Я использовал немного того самого жёлтого жира из банки с тушенкой.

Скоро кухня наполнилась запахом жареной рыбы, уютным и домашним, а мой рот слюной. Я сел за стол и честно разделил наш ужин: кусок себе, кусок коту. Рыжий тут же впился в него с довольным урчанием, а я в свой. Зубы прокусили хрустящую корочку, добравшись до нежной мякоти.

— Эх, сюда бы лимончик! — подумалось мне.

Рыба получилась очень вкусная, но еда, за которую не пришлось бороться, ощущалась совершенно иначе. Она была… подарком, а не наградой за труд или результатом удачи на рыбалке. С другой стороны, это всё же дружеский жест, какой-то дар или попытка контакта.

Доев, тщательно вымыл тарелку и нож, порядок помогал думать.

Вечерний обход прошёл как обычно. Я подкинул в печь собранного днем мусора, сухих веток и обломков досок. Пламя взметнулось, отбрасывая на побеленную стену пляшущие тени. На контрольной панели под куполом все показатели не вызывали тревоги, туман держался на расстоянии, маяк работал, но на душе было неспокойно.

Нужно чем-то ответить. Но что я мог дать? Остатки еды? Моток лески? Глупо. Инструменты? Они нужны мне самому.

Оглядел кухню. Взгляд скользнул по полкам и остановился на куске дерева, который я принёс с берега пару дней назад, выброшенной морем доске, гладко обточенной волнами без единого сучка или расщепа. Я подобрал её просто так, потому что она показалась мне приятной на ощупь.

Нож, который только сегодня хорошенько наточил о камень и привёл в порядок, блеснул лезвием в свете лампы, опустившись на деревяшку передо мной. Руки как-то сами задавали контуры, снимая лишнее, придавали нужную форму. Я не думал о том, что делаю, просто пальцы помнили. Когда-то, в прошлой жизни, в юности, я также вырезал из дерева модели кораблей, мечта о мореходке, которой так и не суждено было сбыться, оживала в этих неуклюжих, но сделанных с любовью фигурках. Нож легко снимал тонкую стружку, та завивалась кольцами и падала на стол, разнося запах старого дерева. Я вырезал корпус, простой, вытянутый, с заострённым носом, затем принялся за крохотную палубу, выравнивая поверхность.

Заниматься этим снова было приятно. Несколько раз в бытность консьержем я пытался вернуться к детскому увлечению, но не вышло, теперь же возвращение к себе, тому мальчишке, который ещё не знал, что его жизнь пройдёт в запахе машинного масла, а не морского ветра, вызывало ком в горле и скупую мужскую слезу. Я вырезал крошечную мачту и реи, отшлифовал их мелким песком, пока дерево не стало гладким, как кожа. Под моими пальцами постепенно появлялась не копия какого-то конкретного судна, а образ, простая лодка, незамысловатая, как мечта ребёнка.

Я работал часа три, полностью погрузившись в процесс. Боцман, доев свою порцию, спрыгнул на пол и, свернувшись клубком возле горячей печи, уснул под мерное шуршание ножа. Когда я закончил, на столе стояла маленькая, сантиметров семь в длину, деревянная лодочка. Несовершенная, грубоватая, но в ней жила моя история, и это для меня много значило.

Грот был по-прежнему пуст, безмолвен и пробирал холодом до костей. Я подошёл к камню и положил деревянный кораблик на то самое место, где лежала рыба.

— Это тебе, — сказал негромко. — За ужин.

Сидеть и подкарауливать незнакомца бессмысленно и бестактно, поэтому я решил отвлечься, да и работа на этот случай у меня имелась. Через минуту я уже тащил с улицы ведро с известью на второй этаж. Густую белую массу, получившуюся точь-в-точь как деда, стоило лишь разбавить водой и перемешать. Отодвинув стол от стены, накрыл инструменты старой мешковиной. Боцман ошарашенно смотрел на меня, а громыхающий ножками по каменному полу стол заставил его панически взбежать на третий этаж и, выставив в щель половину единственного глаза, напряжённо следить за разгромом. Кистей найти не удалось, но на это я и не рассчитывал. Срезав небольшую часть найденного накануне швартового, распушил его, намотал на какую-то палку, и вуа ля, швабра! Пойдёт, в данном случае функционал важнее эстетики. Раствор получился жидким, как молоко, и пах резко и чисто.

— Ну, что, поехали?

Первый мазок лёг на тёмный влажный камень стены, покрытый пятнами плесени, белая полоса казалась ослепительной в свете лампы. Я начинал беспощадную войну с сыростью и запустением этого места. Импровизированная кисть ходила вверх-вниз, монотонная работа успокаивала; пока руки работали, голова могла думать, но я гонял по кругу одни и те же мысли. Кто оно? Зачем вернуло рыбу? Когда появится снова? Через час работы начало ныть плечо, пришлось остановиться, размять спину и пройтись по комнате.

Боцман, немного осмелев, спустился, подошёл к ведру и, видимо, решив, что это какая-то новая похлёбка, сунул туда свой любопытный нос.

— Эй! — я едва успел его оттащить. — Куда лезешь, инспектор?

Кот фыркнул, тряхнул головой, оставив на полу белые брызги, смерил меня обиженным взглядом, потом пошёл к стене и, кажется, намеренно, мазнул хвостом о свежую побелку.

— Ах ты паршивец!

Я поймал его, взял тряпку и принялся вытирать белый кончик хвоста. Рыжий бандит вырывался, ворчал, но в итоге смирился. Чистый и оскорблённый, он ушёл в самый дальний угол и принялся демонстративно вылизываться.

Закончив с котом, я вернулся к работе, двигаясь методично, сверху вниз, накладывал слои внахлёст. Резкий запах извести вытеснил из башни и вонь жжёной сосны, и морскую соль, и запах рыбы, и застарелую пыль веков. Маяк начинал пахнуть как операционная, к тому же белый цвет обладал удивительным свойством: он не просто скрывал грязь, а менял акустику. Звуки в побеленной комнате становились короче, суше, исчезло вязкое эхо, которое обычно преследует жителей каменных мешков. Стены словно раздвигались, множа скудный свет свечей. Я тщательно промазал все трещины, не жалея раствора, и щели в кладке, где десятилетиями копилась сырость, теперь забились густой белой пастой. Все пятна плесени оказалась повержены, щёлочь выжгла их, вытравливая саму возможность гниения.

— Порядок, Боцман, начинается с грунтовки, — назидательно сказал я коту, который теперь предпочитал держаться на безопасном расстоянии, подозрительно принюхиваясь к едким испарениям.

Закончив, перешёл к лестничному пролёту. Здесь высокие своды требовали длинных взмахов, и руки быстро занемели, а известь окропляла сапоги мелкими белыми каплями, превращая их в подобие звёздного неба. В какой-то момент я поймал себя на том, что работаю с той же дотошностью, с какой когда-то выверял допуски на токарном станке. Маяк перестал мне казаться загадочным артефактом или чужой тюрьмой, теперь он стал моим цехом, моей территорией, чистой, выбеленной, понятной до последнего камня, как я тогда думал.

На белом фоне всё становилось честным, любая тень теперь сразу заметна, любая пылинка видна. Я создавал пространство, где не удалось бы спрятаться ни одной тайне, ни одному вражине, даже рыжему, по крайней мере мне так хотелось верить, пока вколачивал волокна кисти в очередную выбоину на стене.

— Вот теперь здесь можно жить, — я стянул рукавицу и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Теперь это дом.

Кот тем временем уже сидел у двери в грот, напряжённый, как сжатая пружина. Мягко поставив на дверь пушистую лапу, он начал осторожно скрести её когтями.

— Что там, Боцман? — я отставил ведро.

Он обернулся, глаз сверкнул огненно-жёлтым, и снова поскрёб дверь, словно требуя, чтобы её открыли.

Я вытер руки о фартук, взял фонарь, подошёл и потянул дверь на себя. В гроте хлюпнула вода, по ней расходилась рябь, ударяясь о стенки бассейна.

— Побудь здесь, усатый — отодвинул я кота, прикрыв дверь перед его мордой, но оставив щель.

Камень был пуст, деревянный кораблик исчез. Поставив фонарь у ног на ступеньку, я сел рядом и стал ждать. Если это существо забрало поделку, значит, оно понимает ценность не только еды, акуле не нужна деревянная игрушка. Прошло минут пять, тишина в гроте стала почти осязаемой, только капли воды срывались со свода.

Наконец вода в центре бассейна начала вспучиваться пузырями кислорода. Сначала толща вытолкнула мой кораблик, преодолевая разницу в плотности, он закачался на волнах, а следом за ним медленно поднималось бледное пятно. На секунду я испугался, хоть и был, казалось, уже готов ко всему. Из воды показалась голова, сначала мокрые тёмные волосы, облепившие плечи, затем лицо. Совсем юная девушка очень походила на обычного человека, но поражала какой-то странной, пугающей красотой. Я сразу обратил внимание на слишком большие глаза почти без белков, мерцающие в свете лампы, как чёрные жемчужины, и бледную кожу с лёгким синеватым отливом.

Она подняла руку с лодочкой, протягивая её мне. А когда тело чуть приподнялось из воды, я увидел то, что окончательно сломало мою картину мира: ниже пояса изгибался мощный рыбий хвост, покрытый чешуёй цвета грозового неба. Он медленно шевельнулся под водой, поддерживая равновесие, и от него разошлись мягкие круги. Рационализация умерла, инженер сдался. Передо мной предстала сама русалка.

Она смотрел на меня с недоверием, вероятно, людей она видела не раз, а я разглядывал незнакомку как экспонат, как фантазию из детской сказки.

Девушка что-то сказала. Звук был странным, мелодичным, будто высокий женский голос что-то произнёс на выдуманном языке, а слова пропустили через воду. Прошло мгновение, и я уже понимал всё, что она сказала. Не знаю, как маяк это проделывал, наверное, не перестану удивляться каждый раз.

— Ты… не боишься? — прозвучала в моей голове чистая, хоть и тихая, речь.

Я медленно встал, стараясь не делать резких движений.

— Бояться поздно, — голос прозвучал слегка хрипло, но твёрдо. — Кто ты?

Она слегка наклонила голову, рассматривая меня.
— Я Мирель. А это, — она кивнула на кораблик, — твоё? Оно красивое.

— Моё. А рыба? — спросил я прямо. — Зачем ты её вернула?

— Почему ты её бросил? — ответила она вопросом на вопрос. — Это же твоя добыча.

Я вспомнил вчерашнюю ситуацию, которая теперь выглядела довольно нелепо.

— Да, вроде, кота от тебя спасал.

Мирель тихо засмеялась, но эта фраза, кажется, произвела на неё впечатление. Она опустила взгляд, снова посмотрела на лодочку в своих руках.

— Люди, которых я встречала раньше, так не делали, — она коснулась шеи, и я заметил затянувшийся, но всё ещё заметный шрам, похожий на след от гарпуна.

Мирель кратко и отрывочно рассказала про охоту на неё моряков, про стаю, которая бросила её, потому что раненая — «осквернённая» людьми. Про то, как три месяца пряталась здесь, в этом гроте, восстанавливая силы. Она была такой же одинокой душой на этом маяке, как и я.

Внезапно за моей спиной раздалось низкое утробное шипение. Боцман, прокравшись, стоял на верхней ступеньке. Шерсть дыбом, спина выгнута дугой, янтарный глаз горел недобрым огнём. Он шипел на Мирель, на это странное, мокрое, пахнущее рыбой существо, которое вторглось на его территорию.

Русалка вздрогнула всем телом, в её глазах, только что спокойных и любопытных, мелькнул настоящий животный ужас. Она мгновенно оттолкнулась от ступеньки и без всплеска, словно тень, ушла под воду, лишь деревянная лодочка осталась одиноко качаться на волнах, поднятых её хвостом. Я поднял влажную игрушку и повернулся к коту.

— Ну и чего ты расшипелся? — вздохнул я. — Гостей так не встречают, она нам ужин принесла. Неблагодарный ты, Боцман.

Кот фыркнул, словно говоря, что это ещё ничего не значит, развернулся и, задрав хвост, гордо удалился на кухню.

Я постоял ещё с минуту, глядя на тёмную воду, потом поднялся и прикрыл дверь в подвал, но запирать не стал. Хотя как русалка с хвостом могла в неё войти?

Едва передвигая уставшие гудящие ноги, поднялся в спальню на третий этаж, после всего пережитого хотелось только лечь и закрыть глаза. Луна светила в окно, и комнату заливал холодный серебристый свет. Я упал на кровать прямо в одежде, закинув руки за голову. Сна не было ни в одном глазу, это уже не бессонница, а новый ритм жизни. Три часа ночи — моё обычное время для мыслей о прошлом, но сегодня они молчали. Их место заняли новые думы, новые образы: юная девушка с хвостом цвета грозового неба, её серьёзные тёмные глаза. Она годилась мне в дочери, и, кажется, ей тоже нужен отец. На этом камне посреди бесконечного океана я теперь не один, но это знание, вопреки ожиданиям, принесло не облегчение, а осознание ответственности. Раньше передо мной стояли простые понятные задачи: найти еду, согреться, приглядеть, починить то, что сломано. А теперь? Теперь в списке дел появился новый, совершенно непонятный пункт: не оттолкнуть одинокую жизнь. Зачем мне это? Да не за чем, в сущности. Но она ведь пряталась здесь ещё до меня, а значит, ей некуда пойти. Выгнать? Отвернуться? Не так меня воспитали. Тут и думать нечего, надо принимать новую реальность, как она есть.

Пролежав ещё с полчаса, сварил себе кофе и поднялся на галерею. Свет маяка разрезал тьму километров на двадцать пять, делая радиальный поворот раз в несколько минут.

Чёрт, как же не хватает сахара!

Да что там сахар, мне не хватало огромной части жизни, к которой привык.

Звёзды усыпали собой чёрное зеркало океанской глади. Я уставился на туман, державшийся на некотором расстоянии от маяка.

— Что ты такое? Почему тебя так боялись смотрители, и что в тебе скрывается?

Туман, словно чувствуя мой пристальный взгляд, перекатился электрическим разрядом внутри своих серых сгустков, сообщая: «Я жив и дождусь» .