Глава 6

В следующие два дня Мирель не появилась. Я, честно говоря, и не ждал, обладатель таких шрамов знает, как за себя постоять. Может, отправилась на поиски стаи или нашла укрытие понадёжнее, где нет воинственных котов?

С раннего утра я занялся делами. Закончил с побелкой первого этажа, починил скрипучие петли на дверях, а главное, наладил добычу рыбы, благо мою удочку не смыло в океан после первой встречи с русалкой. Она была возвращена домой, снабжена новым крючком и снова пущена в дело. Часть улова, ту, что покрупнее, решил сохранить живьём. Холодильника здесь не предвиделось, а вот природный бассейн в гроте подходил идеально. В кладовой нашёлся моток старой, но крепкой сети, из которой я соорудил простой садок, привязав его к выступам в камнях.

Остальную рыбу заготовил впрок, почистив, щедро натерев солью, запасов которой оказалось предостаточно, и развесив на бечёвке, натянутой с подветренной стороны башни. Сейчас я стоял и любовался на эту радующую глаз гирлянду. Рыбины покачивались на ветру, серебристые и уже подсохшие, обещая, что голодными в ближайшее время ни я, ни кот не останемся.

Теперь пришло время стать, так сказать, ближе к земле. Я повернулся к скудному участку грунта у подножья маяка. Место было неровное, заваленное мелкой галькой, но идеально защищённое от ветра. День выдался облачный, что играло мне только на руку, работать под открытым солнцем не очень хотелось.

— Возделаем огород! — оптимистично заявил я Боцману, спящему на тёплом камне метрах в пяти.

Кот приоткрыл глаз, во взгляде читалось явное сомнение в моих аграрных талантах. Он демонстративно зевнул и перевернулся на другой бок.

— Не веришь? А зря.

Задача требовала инженерного подхода, а не простого ковыряния в земле. Я прошёлся вдоль стены, отмеряя шагами прямоугольник примерно три на четыре метра, затем взялся за камни. Не за первые попавшиеся, а за плоские, тяжёлые, чтобы легли один к одному, без щелей, и стали крепостной стеной для будущей морковки, картошки или помидоров.

В общем, что-то здесь обязательно вырастет, зуб даю!

Работа захватила. Я подбирал камни, переворачивал, пристукивал, добиваясь идеального прилегания. Спина взмокла, руки покрылись каменной пылью, но разве это могло быть важнее, «чем сделанное своими руками», как всегда говорила бабушка. Боцман, тоже заинтересовавшись столь крупномасштабным строительством, крутился возле меня, с важным видом обнюхивал каждый установленный камень, гонялся за выскочившими из-под них мокрицами и пару раз попытался пометить угловой валун, за что получил легкий щёлчок по уху.

Через час выросло основание, ровный каменный короб, чуть утопленный в землю, теперь можно подготавливать почву. Я нашёл в кладовке ржавую, но крепкую мотыгу и принялся за дело. Земля поддавалась неохотно. Тонкий слой дёрна сменился слежавшейся глиной, перемешанной с мелкой галькой, но один из камней в центре моего будущего огорода сидел, как вросший коренной зуб. Мотыга со звоном отскакивала от него, оставляя лишь белые царапины. Я попробовал подкопать его, но он уходил довольно глубоко. Размеры-то детские, сантиметров пятнадцать-двадцать в ширину, но чёртов булыжник меня раздражал.

— Ну, погоди у меня! — пробормотал я

Пришлось обкопать его весь, он видел в земле клином, словно упавший с неба осколок. Разозлившись, я упёр мотыгу в бок породы, рискуя остаться без инструмента. Черенок затрещал, качнулся и подвинул камень, вывернув его из своего гнезда.

— А это что⁈

Я начал мотыгой осторожно углублять яму, расчищая находку. Откуда здесь кусок стекла? В моём мире нормальное дело найти кусок битой бутылки в огородной земле, но здесь… Я опустился на колени и, пошарив рукой выковырил странный осколок. На ладони лежал аккуратно огранённый чёрный кристалл размером с крупный фундук. В драгоценных камнях я не разбирался, этот напоминал стеклянную ежевику, едва-едва пропускающую свет.

Кристалл ощущался очень холодным, но не от долгого пребывания в земле. Это был глубокий мёртвый холод пустоты, словно он активно высасывал тепло из моей ладони.

Кот вытянул шею, осторожно понюхал находку в моей руке и мгновенно отпрыгнул, зашипев, будто я держал в руках змею.

— Да ладно тебе, — я усмехнулся, хотя его реакция меня удивила. — Просто стекляшка.

Но это была явно не простая стекляшка, уж слишком тяжёлая для своего размера, чересчур холодная и определённо правильной формы.

— Любопытный камушек, — я повертел его в руке. Пальцы уже начинало ломить от холода. — В хозяйстве пригодится.

Сунул находку в карман рабочих штанов, где она тут же начала приятно холодить бедро. Вот тебе и идеальный кондиционер в летнюю жару. Кот, не сводя с меня подозрительного взгляда, уселся на безопасном расстоянии, а я вернулся к работе. Придётся теперь переносить огород немного в сторону, но не беда. Сегодня мне просто неслыханно подфартило! И теперь, разравнивая землю и выкладывая свой колодец камнями, я постоянно ощущал странную прохладу в кармане, а в голове засела назойливая мысль, что из земли я вытащил нечто большее, чем просто бижутерию.

Солнце начало клониться к западу, окрашивая небо в тревожные оранжевые тона. Пора кормить печь, кормить маяк. Воодушевлённый находками и донельзя счастливый я отправился в дом.

Цифры на панели под куполом выдали довольно неприятный вердикт.

Уровень энергии кристалла 22%.

Очень низкий. Но почему? С минуту я стоял в недоумении.

Облака! Твою ж мать!

Кристалл, работающий по принципу солнечной панели, не смог набрать достаточное количество энергии из-за высокой облачности. Ещё пара часов, и маяк ослепнет. И кажется, не один я это понял, потому что туман начал свою медленную экспансию.

— Идём, Боцман, — я взял пустой мешок из рогожи. — Нужна древесина.

Кот нехотя потрусил следом.

На берегу меня ждал первый облом этого вечера: берег оказался издевательски пуст, словно кто-то прошёлся по нему гигантским пылесосом. Ни одной щепки, ни единого обломка доски! Я пробежался вдоль линии прибоя, потом ещё раз, злясь, разбрасывая ногами кучи водорослей и надеясь найти под ними хоть что-то, но тщетно.

Челюсти стиснулись до скрипа. Океан смеялся надо мной, за несколько дней ни одного прилива, а штиль, как известно, не приносит из океана ничего. Боцман сидел поодаль и демонстративно вылизывал лапу, всем своим видом показывая, что эта бессмысленная суета его не касается никаким боком.

Смеркалось, над гладью воды появилась лёгкая дымка, а туман клубился метрах в пятидесяти и определённо сгущался, явно предчувствуя хороший вечер.

И тут метров за двадцать от берега проявились очертания обломка реи или мачты. Моё сердце забилось чаще, топлива в том куске древесины хватило бы несколько дней. Приз дразнил, находясь так близко и столь далеко одновременно, и ждать, когда его поднесёт волнами, я уже не мог.

На первом этаже, свернувшись змеёй, в углу лежал швартовый канат. Вот он-то мне и нужен, толстый, жёсткий и тяжёлый, как якорь. Конечно, не верёвка, но не в моём положении возмущаться грешно. Я вытащил канат на свет божий, разложил его на берегу и, отмерив нужную длину, сделал на конце широкую петлю. Боцман перестал вылизываться и с любопытством наблюдал за моей суетой. Солнце уже коснулось горизонта, заливая всё вокруг расплавленным золотом и призывая к жизни жёсткие чёрные тени. Времени оставалось в обрез.

Я приготовился к первому броску и хорошенько прицелился, но не рассчитал вес мокрой пеньки. Канат тяжело плюхнулся в воду, не долетев и половины пути. Неудача обидная, но поправимая.

Вытащив веревку, отжал воду, насколько это возможно, сделал поправку на ветер и вес…

Во второй раз канат полетел как надо, со свистом рассёк воздух и приземлился точно поперёк бревна. Почти! Петля легла слишком близко к краю, не хватило буквально полуметра, чтобы она затянулась, и с первым же движением волны веревка соскользнула в воду.

— А-а-ай!

Зубы скрипнули. Я чувствовал, как за мной наблюдает не только кот, но сам маяк и этот проклятый океан.

Ага, «в третий раз старик закинул невод…»

— Ну, давай!

Размахнулся и бросил не только сильно, но и хлёстко, с подкруткой в последний момент. Тяжёлая петля пропела в воздухе, и верёвка легла точно там, где нужно.

Ну!

Я дёрнул за конец, петля сползла с гладкого мокрого бревна и с издевательским плеском упала в воду.

На что я надеялся? Годами полированная мачта без единого сучка не могла удержать на себе толстенный канат! Не мог-ла!

Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, туман сократил расстояние на несколько метров. Боцман подошёл и потёрся о мою ногу, мяукнул. В его голосе не прозвучало укора, скорее тихое кошачье: «Ну, бывает. Пойдём домой».

Я бросил канат на песок. У меня оставался, пожалуй, единственный вариант, который я даже не рассматривал.

Волна чёрной злости поднялась из глубины, я вперился глазами в упрямое бревно, медленно и спокойно дрейфующее в закатном полумраке. По воде проскочили блики, я поднял голову. Кристалл в фонарной начал мерцать, отдавая последние импульсы.

— Нет! — голос был не мой, старше, упрямее, голос консьержа, который прожил свою жизнь, грея уютное кресло.

— Нет! — сказал я. — Не в этот раз.

С того самого дня на реке, когда отец, пытаясь научить плавать, швырнул меня с лодки, а я, нахлебавшись тины, пошёл ко дну, в воду больше не заходил.

Сапоги с глухим стуком упали на камни, за ними полетели рубашка и штаны. Времени вглядываться в бездну не было, я должен либо сделать это, либо отступить и сдаться.

Я прыгнул с камня в воду так, чтобы оказаться как можно ближе к бревну, и… провалился. Звуки океана исчезли, вместо них пришли давление, тишина и выталкивающая из лёгких воздух паника. Холод сковал тело, парализовал. Я открыл глаза и увидел только кромешную тьму. По идее плотность воды должна была вытолкнуть моё тело на поверхность, но ничего не происходило. Я судорожно задёргал ногами и руками собирая под собой водные вихри.

Ну же! Не смей!

Воздух вырывался изо рта крупными пузырями, отчаяние стало настолько невыносимым, что обратилось в злость, которая чище и сильнее страха. Сквозь смазанную водную пелену глаза заметили те самые блики, конвульсии Маяка.

Там! Мне надо туда! Там суша!

Верно, это и был тот самый свет в конце тоннеля. Я разгрёб руками воду под собой и выдернул голову на поверхность, судорожно глотая воздух, кашляя, выплевывая солёную жидкость. Бревно покачивалось совсем рядом, только дотянуться, и в этот самый момент свет Маяка, мигнув в последний раз, погас.

Мгновенная и абсолютная тьма накрыла океан. Исчез горизонт, исчез берег, затянутый ночной дымкой, исчезло бревно, остался только я, барахтающийся в чёрной ледяной воде, и тусклые звёзды за густыми облаками. Паника накатила с новой силой, я потерял направление. Куда плыть, где берег?

И тут, прорезав холодную тьму, моих ушей достиг отчаянный протяжный вопль, вой маленького рыжего существа, оставшегося в одиночестве на берегу. Мой маяк!

Я развернулся на звук и поплыл. Плаванием это назвать было никак нельзя, скорее, отчаянной уродливой борьбой за жизнь. Я молотил по воде руками, захлебываясь, кашляя, но не останавливаясь ни на секунду, плыл на этот вой, на единственную нить, связывающая меня с домом и с жизнью. Каждый раз, когда вой прекращался, меня охватывал ужас, но через секунду он раздавался вновь, и я продолжал бороться.

Руки больно ударились о что-то твёрдое и скользкое. Бревно! Господи!

Я вцепился в него, как в саму жизнь. Пальцы не слушались, соскальзывали с мокрого дерева. Все, что мне сейчас нужно, это перекинуть через него руку, зажать подмышкой…

Получилось!

Обхватив мачту, я повис на ней, не в силах пошевелиться. Тело сотрясала крупная дрожь, изо рта и носа текла вода. В темноте, посреди ледяного океана, я намертво вцепился за свой кусок надежды, а Боцман вёл меня, не замолкая. Какой же чудовищной крепости оказалась воля в этом пушистом существе!

Толкая бревно перед собой, я плыл на звук. Каждый гребок отдавался болью в замёрзших плечах, солёная вода разъедала глаза, но сантиметр за сантиметром, гребок за гребком я продвигался вперёд.

Когда ноги коснулись дна, едва не закричал. Спотыкаясь и падая, как первобытное существо, вылез из воды на четвереньках мокрый, дрожащий, больше похожий на утопленника, чем на победителя. Боцман тут же подскочил ко мне, ткнулся носом в щёку и заурчал так громко, словно пытался завести моё почти остановившееся сердце.

Я обнял его, прижал к себе это маленькое тёплое живое тельце, а потом, собрав последние силы, развернулся и потащил бревно из воды. Оно оказалось неимоверно тяжёлым, цеплялось за камни, но я тянул его, рыча от злости и натуги. Выволок на камни, подальше от линии прибоя, рухнул рядом и… рассмеялся диким, хриплым надсадным смехом человека, заглянувшего в бездну и плюнувшего ей в лицо.

Я сделал это, я победил! Победил океан, свой страх, свою беспомощность! Я жив, и у меня есть, чем оживить маяк!

Мерно плывущие облака освободили Луну, она накрыла берег и момент моего триумфа, осветив представшую передо мной картину: густой серый туман стоял у самого берега, из которого я выбрался всего минуту назад. Боцман зашипел и молниеносно скрылся в проёме двери.

— Даже не надейся! — крикнул в сторону воды. Натянул сапоги, накинул на шею штаны и рубашку и поволок кусок мачты в сторону маяка.

Внутри Маяка было холодно и темно, как в глубине океана. Мрак давил, забивался в уши и лишал ориентации, Боцман жался к ногам, не отходя ни на шаг.

Я добрался до стола, нащупал свечу и зажёг. Вот так уже лучше. Страх вроде бы отступил, завидев крохотный огонь свечи. Руки не слушались, пальцы казались деревянными, и топор тяжело бухнулся на бревно. Удар, ещё один… Щепки летели в стороны, а я рубил и рубил, пытаясь добраться до сухой сердцевины. Она должна там быть! По всем законам физики, по всем правилам, которые я знал, сердцевина должна остаться сухой.

Наколов лучины, опустился на колени перед холодной печью, моим последним рубежом обороны. Входная дверь заскрипела, но не от ветра, за скрипом появился шорох, словно кто-то водил по камню стальными когтями. По спине пробежал мороз.

Боцман перешёл с шипения на глухой надрывный горловой звук. Он больше не защищался, он просто боялся.

— Быстрее! Быстрее! — командовал я себе.

Пламя коснулось стружки, небольшая искорка, едва зародившись, погасла. Я попробовал снова и снова, рвал лучину зубами, пытаясь найти хоть одно сухое волокно, дул на крошечный, едва тлеющий уголёк, пока в глазах не темнело от нехватки воздуха, но огонь вспыхивал на лучине и угасал там же.

Дерево было мокрым. Насквозь.

— Нет, — прошептал я.

Я сидел в абсолютной, поистине космической пустоте, зажав в руке бесполезную мокрую щепку. Холод пробирал до костей. Все мои знания, сорокалетний опыт, воля и упрямство оказались бесполезны против простой сырости. Я сделал всё, что мог, преодолел себя и… проиграл.

В тишине, нарушаемой лишь моим собственным сбитым дыханием и тихим мяуканьем кота, свернувшегося у меня на руках, раздался шелест. Воздух? Бумага? Или это чей-то мертвенный голос? У входа винтовой лестницы на второй этаж показались клубы чёрного тумана, сдерживаемого только слабым пламенем догорающей свечи.