Глава 7

Туман медленно уплотнялся, втягивая в себя кислород. Пламя свечи становилось меньше, съёживалось, а тень от моей фигуры на стене росла и искажалась, превращаясь в нечто уродливое.

— Нет, я не могу сдаться и просто сложить руки! — пронеслось в голове. — Буду бороться до конца, даже если придётся сжечь всё, что горит! Может, и дотянем до утра, а, Боцман?

Мой взгляд заметался по комнате. Камень, металл, мокрое дерево… Стол и стул просто не успею разобрать! Топор, лежащий рядом, рукоять, отполированная сотнями часов работы… А что, сгодится!

Я положил топор на ещё теплые угли. Мало, нужно чем-то разжечь, что вспыхнет сразу. Заметался в полумраке, отыскивая хотя бы клочок бумаги. Карты, журнал? Но всё осталось в кабинете двумя этажами выше. — А если…

Додумать мысль не успел. Раздалось шипение, это туман коснулся горячего воска и отпрянул.

— Вон! Пошёл вон! — зарычал я на чёрно-серые клубы, сорвал с шеи рубаху со штанами, без колебаний забросил их в топку и поднёс к ткани бледный огонёк свечи. Ткань нехотя задымилась, следом появился неуверенный язычок пламени.

— Давай, давай! — просипел я.

Пламя ожило, коснулось дерева, и это был хороший знак.

Больше дров! Мне нужно больше дров!

Я подхватил стул, переворачивая его на ходу, чтобы отломить ножку. Дерево затрещало под руками, и в этот самый момент фитиль зашипел, погрузившись в жидкий воск. Свет погас, тень тумана молниеносно рванулась в мою сторону, время замерло. Воздух стал вязким и холодным, я почувствовал, как вокруг шеи сжимается морозная петля.

— Прости, рыжий, — прошептал в темноту. — Я не справился.

Закрывать глаза не имело смысла, и так темно, как в могиле.

В следующую секунду ослепляющая вспышка охватила комнату, заставив зажмуриться, через мгновение её догнал оглушающий хлопок, словно кто-то взорвал светошумовую гранату. Он смешался с визгом тысяч голосов, переходя в невыносимый ультразвук, который, казалось, вот-вот разорвёт барабанные перепонки. Я упал на колени.

Звуковая стена, искажаясь, начала всасываться в какой-то вакуум, и всё прекратилось, как по щелчку.

Осторожно приоткрыл глаза. В ушах звенело, в воздухе колыхались медленно оседающие мерцающие частицы, похожие на серебряную пыль, и таяли, не долетая до пола. Пахло грозой и раскалённым камнем. Тумана не было.

Когда молнии в глазах поутихли, я смог разглядеть Боцмана. Он лежал у печи, распластавшись на полу, и часто дышал, шерсть густо припорошила осевшая серебряная пыль.

— Боцман! — хрипло позвал я, но почти не услышал своего голоса из-за звона в ушах.

Кот никак не отреагировал, и паника ледяной рукой сжала горло. Протянув руку, осторожно дотронулся кончиками пальцев до взъерошенного меха. Маленькое тело судорожно дёрнулось, Боцман вскочил на лапы, отчаянно затряс головой, прочищая оглушённые уши, и выдал серию громких чихов, избавляясь от пыли. Я подхватил его на руки, прижал к груди. Ошеломляющее иррациональное облегчение волной прокатилось по телу, смывая остатки страха. Кот, придя в себя, недовольно фыркнул и ткнулся мокрым носом мне в подбородок.

Мы выжили!

Я непонимающе смотрел на белое свечение, идущее из печи, и на мерцающую пыль в воздухе, в ушах всё ещё стоял непрекращающийся звон. Первым делом неплохо бы выяснить, что сейчас произошло. Я осторожно поставил кота на пол и, шатаясь, поднялся по винтовой лестнице наверх в вахтенную комнату.

Перемены сразу бросились в глаза. Гудение, которое всегда сопровождало работу маяка, изменилось, став ниже, увереннее. Панель управления по периметру купола по-прежнему радовала приятным золотистым цветом, однако не отпускало странное ощущение, что фонарную отстроили заново. Вспышка уничтожила каждую пылинку, каждый миллиметр векового налёта, даже дышалось легче, словно здесь провели кварцевание. Но самое главное изменение ждало меня в цифрах.

КРИТИЧЕСКИЙ ВЫБРОС ЭНЕРГИИ. Внешняя угроза подавлена.

ДАЛЬНОСТЬ СВЕЧЕНИЯ 27 миль

УРОВЕНЬ ЭНЕРГИИ КРИСТАЛЛА 62%

СТАТУС БАРЬЕРА: СТАБИЛЕН

ОШИБКА: Обнаружено структурное повреждение линзы нижнего яруса.

— Пятьдесят километров⁈ Охренеть! — цифра не укладывалась в голове. Луч пробивал темноту ночи на расстояние, недоступное моему глазу. Произошедшее не просто отбросило туман, оно многократно усилило Маяк. В груди разлилось пьянящее чувство победы… пока мой взгляд не зацепился за угол табло.

Там ритмично и беззвучно пульсировал тревожный красный значок, перечёркнутый символ оптики.

Я подошёл ближе к кристаллу, посмотрел на главную линзу Френеля, и в груди неприятно похолодело. По толстому стеклу нижней юбки линзы, отвечающей за рассеянный свет вокруг башни, змеилась некрасивая глубокая трещина, густо покрытая чёрной копотью. Сила далась небесплатно, купол безопасности был пробит.

Но разбираться с этим сейчас не оставалось ни сил, ни времени. На адреналине я сбежал вниз.

— Боцман! Ты видел? Ты это видел⁈ — крикнул я, влетая на кухню. — У нас всё получилось!

Кот сидел на столе и остервенело вылизывал лапу, счищая с шерсти остатки мерцающей пыли. Он недовольно дёрнул ухом, всем своим видом показывая, что мои восторги не компенсируют ни пережитого им стресса, ни ущерба.

— Эй, к тебе обращаюсь, усатый! У нас тут показатели выросли, а ты даже ухом не ведёшь!

Я подошёл и почесал его за ухом. Боцман фыркнул, но всё же подставил голову. Слух у него восстановился быстрее моего, просто характер остался прежним, своенравным.

Нам обоим надо было отдохнуть. Я взял на руки своего боевого товарища и отправился в спальню. Тяжёлым одеялом навалилась усталость, прежде всего физическая, но сон не шёл. Боцман свернулся на подушке подле меня и почти сразу же засопел, мои же мысли блуждали вокруг произошедшего. Что произошло в тот момент? В памяти всплыл чёрный холодный кристалл, что лежал в кармане штанов.

Неужто это он так бабахнул? Поищу информацию позже. Как далеко отброшен туман? И что теперь делать с трещиной на линзе?

Я встал с первыми лучами солнца, следуя давно выработанной привычке и поговорке «не потопаешь — не полопаешь», проверенной десятилетиями практики и вбитой в подкорку намертво. Поставив кофе на холодную плиту, отправился в грот за рыбой и дровами. Грот встретил меня не просто тишиной, вода стояла неподвижно, как в заброшенном колодце. В тусклом свете свечи я увидел ещё одну цену чуда прошлой ночи: вся рыба в садке плавала кверху раздутыми белыми животами, расписанная чёрными венами, словно татуировками. Их мутные глаза-диски остекленело смотрели в пустоту, а сеть превратилась в погребальный саван.

Сомнения, которые преследовали меня до последнего, медленно таяли. Я уже убедился на собственной шкуре, что туман вовсе пугалка, но сознание упрямо доказывало, что глупо бояться какого-то дыма. Даже почувствовав на себе его холодную хватку, я цеплялся за эту мысль, однако, как ни крути, он был самой смертью или скрывал в себе смерть.

Настроение сразу резко испортилось, но аппетит никуда не делся. Пришлось снять с веревки снаружи пару подвяленных рыбин, жёстких и солёных, как старая кожа. Чтобы сварить из них уху, нужен огонь, чтобы разжечь огонь, нужны дрова, а чтобы наколоть дров, нужен топор… а топор сгорел.

Внутри печи среди пепла лежала почерневшая металлическая часть моего топора. Ну, хотя бы что-то!

Восстановление инструмента стало не столько делом чести, сколько голодания. Я вышел на улицу, где на камнях лежала мотыга.

— Мотыга, прости, ничего личного, но либо ножка стула, либо ты.

Сначала ножом я снял верхний потемневший слой, добравшись до светлой древесины, затем, зажав черенок между колен, принялся придавать ему форму, усыпав камни вокруг ароматной стружкой. Получилось аккуратное посадочное место, и я насадил на него проушину, расклинив затем конец маленьким деревянным чопиком. Ну вот! В руке ладно лежал гибрид двух инструментов, так сказать, мотопор, инструментальный котопёс: с одной стороны топор, с другой мотыга. На первое время пойдёт, хоть и развесовка никудышная, но чего уж…

Звонкие удары отгоняли дурные мысли, и вскоре у печи выросла аккуратная поленница щеп из вчерашней мачты, которая уже немного подсохла.

Я принял решение приготовить уху. Ну, как уху… Ни картошки, ни морковки, только рыба, вода, лаврушка и остатки крупы. Солёную рыбу старательно вымочил, промыл от соли и бросил в кастрюлю. Несколько горошин перца из ящика с картами и щепотка каких-то сушёных трав, найденных в банке на полке, обещали придать практически пустому бульону хоть какоё-то подобие вида супа. Печь гудела ровно, жарко, и скоро по кухне поплыл густой насыщенный аромат, совсем как дома.

Я налил полную миску себе и миску коту. Боцман, привлечённый запахом, уже сидел рядом. Горячий наваристый бульон обжигал язык и согревал желудок, возвращая к жизни.

— Ты можешь убивать, я могу создавать. Посмотрим, кто кого, — пообещал туману. Тот скромно промолчал.

С последней ложкой ухи по телу разлилось глубокое основательное тепло, еда стала последней точкой в конце долгого предложения. Я вымыл миски, аккуратно поставил их на полку и вышел на улицу. Солнце стояло уже высоко, ветер приятно холодил кожу.

Первым делом я взялся за свой трофей, оттащив обломок мачты на самый прогреваемый солнцем участок скалы. Пусть себе досыхает, к вечеру он должен превратиться в первоклассное топливо. Выдохнув, окинул взглядом линию горизонта. Там, в нескольких сотнях метров от берега, серой стеной терпеливо маячил туман.

— Не исчез? Ладно.

Больше он не казался мне опасным, теперь это просто граница моего мира, которую я вчера отодвинул. Уголки губ сами собой поползли вверх в подобии усмешки.

Пришло время вернуться к земле. Я поднял мотыгу-топор и подошёл к своему маленькому, обложенному камнями прямоугольнику земли. Копать бессмысленно без семян, но я не стал бы затеивать огород, если бы не знал точно, что семена у меня есть. Значит, возвращаемся на маяк. В ящике стола в рабочем кабинете лежала небольшая деревянная шкатулка, внутри которой я ещё раньше обнаружил несколько маленьких мешочков из парусины, перевязанных выцветшей бечёвкой. На каждом имелась аккуратная надпись, которая… стёрлась. Послание из прошлого не сообщало мне ровно ничего. И что теперь? Кто-то старательно годами собирал семена и верил в завтрашний день. Спасибо тебе, добрый человек!

Что ж, посадим наобум.

С этими мешочками я вернулся к своему огороду и опустился на колени, чувствуя прохладную податливую землю. Привычка к точности, оставшаяся от станка, заставляла делать всё правильно, поэтому разрыхлил почву, сделал пальцем ровные аккуратные бороздки. Теперь статистика! Я поделил территорию на четыре части, старательно пронумеровав как сами участки, так и четыре пакетика с семенами, чтобы выяснить, где какие. Когда бережно опускал в лунки крохотные семечки, это казалось мне нечто большим, чем посадкой еды. Я сажал будущее, укоренялся на этой земле, заявляя на неё свои права.

Полив грядки пресной водой, выпрямился, с удовлетворением оглядывая проделанную работу. Теперь оставалось ждать, главное, чтобы теперь Боцман не принял мои труды за благоустроенный туалет.

Лёгкий приятный бриз пробежал по телу, и я внезапно осознал, что на мне нет ничего, кроме трусов и сапог. Вся одежда сгорела в печи прошлой ночью, у меня остался разве что брезентовый дождевой плащ, висевший в шкафу. Огляделся по сторонам, будто меня мог кто-то увидеть. Никого, только скалы, океан и наглый рыжий кот, который уже пристроился оросить новую грядку.

— А ну брысь, засранец!

Нелепость ситуации заставила меня рассмеяться тихим, но искренним смехом человека, которому больше нечего терять и нечего стесняться. Ну что ж, Робинзон, так Робинзон.

Именно в этот момент на Маяке раздался сигнал, тот самый, обозначающий обнаружение объекта радаром.

— Здрасьте, приехали, — я оглядел себя. — Очень вовремя!

Спокойно отряхнул руки от земли и пошёл наверх, чувство тревоги сменилось любопытством.

На экране я увидел то, что и ожидал: зона покрытия радара действительно выросла соразмерно дальности луча, а в крайнем её секторе мигала белая точка.

Высматривать в подзорную трубу корабль, находящийся на расстоянии пятидесяти километров было делом сомнительным, поэтому я отправился за кофе.

Примерно через час, когда кофе был допит, окна галереи протёрты, а Боцман в очередной раз отогнан от свежих грядок, я вернулся на пост.

Направление Зюйд-вест.

Расстояние 10 миль.

Скорость 12 узлов.

Латунное кольцо подзорной трубы плавно повернулось, настраивая резкость. Сначала я увидел только дым, тонкую струйку на фоне чистого неба, затем ниже проступил и сам корабль. Три ярко-жёлтые трубы с тонкими чёрными навершиями выпускали густой дым, а ниже сиял абсолютно белоснежный корпус. Парадный раскрас, характерный, с заваленной кормой профиль… Сердце пропустило удар. Я знал этот корабль, более того, его знал каждый житель России. Ошибиться было невозможно, это корабль класса «Аврора».

Сейчас к Маяку мчался её брат-близнец, «Паллада», бронепалубный крейсер российского императорского флота.

Мысли в голове путались, отказываясь складываться в логическую цепочку. Другой мир? Загробная жизнь? Галлюцинации? Но я видел не призрак.

Я опустил трубу, посмотрел на реальный, плещущий у скалы океан. Корабль явно реален, и он шёл прямо сюда.

Дело в том, что этот уникальный корабль трагически погиб в Порт-Артуре в 1904 году, получив два десятка снарядов и забрав с собой почти весь экипаж. Цвет корпуса говорил о его парадном виде прямо после спуска на воду, ещё до перекраски в оливковый боевой оттенок. Показания на экране системы услужливо высвечивали расстояние в девять миль и скорость в двенадцать узлов. До выравнивания судна по координатам маяка оставалось примерно полчаса.

Первый шок постепенно сменился странным спокойствием и предвкушением скорой встречи. Как бы дико ни выглядела текущая ситуация, но пора бы мне уже окончательно привыкнуть к правилам нового мира. Раз этот погибший корабль с мёртвым экипажем идёт сюда, значит, таков местный порядок вещей. Я ведь тоже того… хм, своего рода мертвец. Но дело в том, что капитан этого корабля, Сарнавский, эвакуировался и позже дослужился до вице-адмирала. Тогда кто им управляет?

Ожидание тянулось вечность, и наконец огромный величественный крейсер лёг в дрейф близ Маяка. Контраст между идеальной машиной из стали и диким бескрайним океаном вызывал глубокое уважение.

Высокие скошенные трубы дымили спокойно, словно лёгкие спящего гиганта, стальные аргументы главного калибра, орудия Канэ, смотрели на мир со своих спонсонов, а щетина семидесятипятимиллиметровых пушек по бортам добавляла кораблю воинственности. Каждая деталь от золотого блеска начищенной меди на мостике до идеальной линии борта кричала о порядке, дисциплине и мощи. На корме гордо реял Андреевский флаг, и при виде его синего креста у меня, семидесятилетнего мужчины, в горле встал ком. Каждый мальчишка мечтал ходить на таком, стоять на тиковой палубе, ловя солёный ветер и чувствуя под ногами мощный гул паровых машин.

С высокого борта плавно спустилась деревянная шлюпка, в которую проворно прыгнули двое матросов на вёсла и один человек в полной офицерской форме.

Ноги сами понесли меня вниз по винтовой лестнице к каменному причалу, свежий ветер у самого выхода из башни неприятно напомнил о моём внешнем виде. Боцман уверенно трусил следом, всем своим видом выражая полную готовность встречать незваных гостей.

Ритмичный плеск длинных вёсел и короткие команды разносились над водой. Эти звуки строгой человеческой дисциплины приносили невероятное успокоение после бесконечного воя беспардонного ветра. Деревянный нос лодки мягко ткнулся в скользкие прибрежные камни скромного пирса.

Мужчина лет пятидесяти с шикарными усами в безупречном мундире капитана первого ранга шагнул на берег, окинул меня внимательным взглядом, посмотрел на рыжего кота и снова на меня. В этой затянувшейся паузе повисло взаимное изучение двух совершенно разных миров.

— Почему не по форме, матрос? — капитан чётким движением приложил руку к козырьку фуражки.

Моя рука поднялась к виску в неуклюжем ответном приветствии.

— Случайность, господин капитан, — не без усмешки произнёс я.

— К пустой голове руку не прикладывают, уважаемый, — строгое лицо офицера озарилось широкой и очень тёплой улыбкой.

Он сделал уверенный шаг вперёд и крепко обнял меня, словно старого друга после долгих лет разлуки. От его мундира пахло крепким табаком и машинным маслом. Странное напряжение моментально ушло, уступив место спокойной уверенности.

— Одежду поправим, не дело это, — он кивнул матросам, отправляя их обратно на борт крейсера.

Парни запрыгнули в лодку и взялись за вёсла, готовясь оттолкнуться от скользких камней. Капитан задержал их жестом руки и повернулся ко мне с отеческой теплотой во взгляде.

— Чем накормишь капитана первого ранга, матрос?

Я немного замялся, чувствуя расползающуюся по лицу неловкую улыбку.

— Уха, господин капитан, только картошки нет и морковки.

Гость на секунду нахмурил густые брови, а затем раскатисто и громко рассмеялся.

— Какая же это уха? Рыба и вода — это аквариум!

Он резко развернулся к ожидающим в шлюпке подчинённым.

— Картофель и морковь! Коку скажите, Егорьев велел! Никак не привыкнет.