Глава 29

Гонец, которого послал капитан Дао Лян из Наньлэна, добрался до столицы Бэйчань на исходе пятого дня. Он едва не загнал двух лошадей: одну оставил на постоялом дворе у перевала, вторую едва довел до ворот княжеского дворца — последние несколько ли он прошел пешком, ведя храпящего, покрытого пеной коня в поводу. Стража узнала его по нашивке дворцовой гвардии и пропустила без досмотра. Стояло раннее утро, север плавился в непривычной жаре, и небо над горами только начинало золотиться; в саду камней кричали первые птицы, и вода в фонтане тихо журчала, выплескиваясь через край чаши. Гонца приняли, напоили чаем и предложили подождать.

Князь Цао Юань еще не выходил к утреннему приему — сидел в своих покоях перед низким столиком, на котором стояла пиала с остывшей водой и лежала раскрытая книга, трактат по истории династии Ван. Он не читал. Он смотрел в окно на карликовые сосны, что росли в саду, подстриженные руками лучших садовников, и думал о том, что деревья в неволе живут дольше, чем на свободе, а люди — наоборот.

В коридоре зашуршали семенящие шаги, и Цао Юань еще до того, как открылась дверь, знал, что это старший дворцовый евнух с докладом. Странно: гостей сегодня во дворце не ожидалось.

— К вашему высочеству посетитель, посол из Наньхэ, Цао синшэн, — голос у старшего евнуха был мягкий и шелестящий, как плохая ткань. Князь поморщился. У него болела голова, и сегодня ему никого не хотелось принимать, но прогнать посла было нельзя: все, что происходит в Наньхэ, сейчас очень важно. Обыкновенно капитан Дао Лян не страдал чрезмерной словоохотливостью, поэтому, раз уж он прислал письмо — стоит уделить ему внимание.

Гонца наградили и отпустили отдыхать, а Цао Юань принял письмо, не оборачиваясь, и отослал слугу движением руки. На свитке виднелась красная печать капитана — не подлог. Цао Юань задумчиво провел рукой по подбородку, всматриваясь в мелкие, торопливые, будто бегущие иероглифы.

«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось — но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».

Князь медленно опустил свиток и с силой припечатал его на стол. Его не очень удивило содержание: с того самого дня, как он позволил мальчишке-писарю поехать на юг, он знал, что тот попытается ослушаться. Зачем он так рисковал, зная, что выдаст собственные планы?.. Цзинь Сан вырос истинным сыном своего отца — гордым, упрямым, не умел гнуть спину. Пять лет назад, когда его, раненого и связанного, притащили в тронный зал, он смело перечил князю и говорил, что не признает его власти, а ведь ему было всего семнадцать. Он не боялся смерти тогда, не испугался и теперь.

И все же что-то внутри Цао Юаня сжалось. Не от гнева — от усталости. От той особенной, глубокой усталости, которая приходит не после битвы, а после долгих лет правления: он дал мальчишке шанс — тот им не воспользовался. Князь ценил его, как хорошего работника и мастера каллиграфии удивительной красоты, но также он понимал и то, что мальчишка не останется при нем навсегда. Собравшись с силами и собрав союзников, он сначала уйдет, а потом обернет его же народ против него самого. Цао Юань помнил собственную ошибку и не хотел, чтобы юноша ее повторил, однако Цзинь Сан был слишком молод, неопытен и оттого самонадеян. И теперь предстояло сделать то, чего князь не хотел, но этого было не изменить.

Он подошел к столу, взял кисть. Рука его не дрогнула ни разу; за десятилетия правления он приучил себя не дрожать, даже когда внутри все кипело. Четыре имени одно за другим легли на рисовую бумагу: Бай Лин, Ао Мэнь, Сюй Кан, Фан Эр. Он знал эти имена из донесений. Знал, что эти четверо были друзьями Цзинь Сана, его соучастниками в заговоре, его руками и глазами в городе, и поэтому князь сам написал приказ арестовать их и доставить в дворцовую тюрьму. Тогда, когда они говорили в библиотеке, еще никто не был схвачен — он лишь припугнул мальчишку, зная, что тот не успеет проверить и испугается за тех, кто ему дорог, но… Князь обещал, что неповиновение не пройдет даром. Судьба отняла у него самое дорогое, и больше он в этом мире ничего не ценил так же сильно.

Когда заместитель начальника стражи вышел, унося приказ, князь остался один, тяжело опустился в кресло, откинулся на высокую спинку и долго сидел неподвижно, глядя перед собой и комкая край плаща. Он думал о том, что все повторяется. Сколько заговоров он раскрыл за эти годы? Пять? Семь, десять? Он перестал считать. Каждый раз — одни и те же предпосылки, одни и те же слова, одно и то же кармическое колесо. Шепотки в городе. Предательство. Арест. Казнь. И снова предательство. Он был частью этого колеса, и колесо вращалось, не останавливаясь, и он вращался вместе с ним, и не было этому конца. Однажды загнав себя в эту бесконечную череду перерождений, теперь он не мог из нее вырваться. Чтобы прервать карму, нужно сделать что-то по-другому… вот только — что?

Император Хуан Тайцзун был уже немолод, когда третий принц Хуан Юань появился на свет: поздний ребенок, рожденный не от императрицы, а от простой наложницы. Матушка была тихой, хрупкой женщиной из обедневшего чиновничьего рода — отец искренне любил ее за красоту и добродетель, жениться на ней уже не мог, но взял ее в наложницы незадолго до своей болезни. Пока матушка была при отце в почете, они жили хорошо, но император умер, когда мальчику исполнилось всего девять лет. Мать последовала за ним через два года — угасла, не выдержав горя и жестоких игр дворца. Сейчас Цао Юань почти не помнил ее облика, в памяти остался только запах — лотоса и магнолий, и всякий раз, когда он проходил мимо цветущего дерева магнолии, у него сжималось горло.

Законная императрица, мать его старшей сестры — нынешней вдовствующей императрицы, — не питала к нему ненависти. Она просто его не замечала. Лицом и нравом он был похож на отца и для нее остался тенью покойного мужа, досадным напоминанием о том, что у императора были другие женщины. Ему выделили покои в дальнем крыле, приставили слуг, учителей — все, что полагалось принцу крови, но не дали главного: тепла. Никто не обнимал его перед сном, никто не рассказывал сказок. Никто не гладил по голове, когда он плакал. Он рос среди шелка и золота, но был одинок, как последний лист на зимней сливе.

Единственным человеком, кто относился к нему с искренней теплотой, был учитель — мастер тайцзицюань, воин-монах, ушедший странствовать. Он помогал ему освоить оружие, понять трактат «Искусство войны», учил его играть в вэйци и мацзян, а самое главное — он с ним говорил, говорил, как со взрослым, не смущаясь трудных фраз и разговоров о смерти, о жизни, о карме. Он не вытирал мальчику слез, когда тот разбивал коленки или получал синяки на тренировках, но учил его, как избежать подобных ошибок в будущем. Цао Юань помнил его прохладный, сдержанный голос и мягкий, спокойный взгляд. Он хотел стать таким же, но стал холодным и жестоким, потому что было слишком больно. Спустя три года после смерти родителей учитель ушел в монастырь, сказав, что дальше наследник престола должен идти один.

И так в пятнадцать лет юный наследник Хуан Юань остался один в огромном дворце и стал вторым в очередь на престол: первой была старшая сестра, а следовавшего за ней среднего брата убили — то ли заговорщики, то ли верные люди сестры. Хуан Цяньсин, старшая из императорских детей, рвалась к власти, и младший брат готов был отступить сам, если бы она не шла по головам столь безжалостно.

Когда ее муж, тогдашний император, умер, оставив сына всего двух лун от роду, она стала регентом — вдовствующей императрицей, настоящей правительницей империи. Брат и сестра не были врагами. Они просто никогда не были близки. Слишком разная кровь, слишком разное воспитание, слишком большая пропасть между старшей законной дочерью и младшим сыном наложницы. И все же, когда Хуан Цяньсин взяла власть в свои руки, именно она подписала указ о его назначении правителем северной провинции. Не из ненависти — из обыкновенной и вполне понятной осторожности. Он был старшим мужчиной в роду, следующим кандидатом на престол, а значит, возможной угрозой для ее сына и в первую очередь — для нее самой. И она убрала его подальше.

С одной стороны, Цао Юань понимал, почему императрица Хуан Цяньсин так сделала. Он и сам на ее месте поступил бы так же. Но не мог спустить того, что она от него избавилась, вышвырнула, как ненужную игрушку.

Он уехал на север ровно двадцать один год назад. Тогда ему минуло двадцать. Он был молод, полон сил и надежд, думал, что сможет построить здесь, на окраине империи, свой собственный мир — справедливый, честный, где люди будут уважать его не за происхождение, а за дела. Первые годы он правил именно так: строил дороги, открывал академии, снижал налоги. Крестьяне и солдаты прославляли его имя, дав прозвище «Цао» — ранний, встающий. Он с легкостью отрекся от тронного имени, но империя не оставила его в покое: за эти годы императрица устраивала всякое, были и шпионы, и проверки, и тайные указы, ограничивающие его власть. Ему не давали собирать армию — боялись, что он поднимет мятеж. Не давали торговать с соседними провинциями напрямую — боялись, что север разбогатеет и накопит силу. Его душили медленно, шаг за шагом, и когда он понял это, было уже поздно.

И тогда он начал осторожно и тайно готовиться к войне — не сразу, год за годом, собирал сторонников, копил зерно и оружие, заключил невыгодный для запада союз, заставив князя Люй действовать по его указам. Жена поддерживала его во всем, зная, какой ценой досталась ему власть и чего стоит покой в провинции Бэйчань. Она была всего на два года его моложе, не красавица, но умная, верная и с мягким характером. А самое главное — она родила ему дочь.

Он мечтал о сыне, наследнике, права которого никто не сможет оспорить, но, когда впервые взял на руки черноглазую малышку с пухлыми щечками, то поклялся, что даст ей все, чего сам был лишен в детстве — тепло, заботу, любовь и семью. И на время забыв о войне, даже сдержал клятву. Принцесса Мэй-шэньян росла веселой, любопытной, смешливой. Она обожала отца и бежала к нему при каждой встрече, забывая об этикете, а он сажал ее на колени, носил на плече и катал в седле боевого коня. Она смеялась и просила еще. Они были счастливой семьей — до тех пор, пока его жену, тихую, покладистую и далекую от дел империи, не убили заговорщики.

Маленький мир, так старательно выстроенный на бывшей пустоте, рухнул и оставил после себя еще большую пустоту.

Цао Юань искал предателей, посылая на поиски сотни людей. Он допрашивал каждого, кто мог что-то знать. Казнил начальника стражи, которая не уберегла жену. Казнил слуг, что сопровождали ее в тот день. Лично объездил все окрестные деревни, расспрашивал крестьян, обещал награду. Ничего. Заговорщики исчезли, как капли воды в горячем песке.

Он не смог ни спасти супругу, ни отомстить за нее, и тех пор что-то в нем сломалось. Он стал жестким. Потом — жестоким. Дочь замкнулась в себе и перестала смеяться, перестала радоваться, видя его. Он знал это, жалел себя, но не оправдывал — просто перестал верить в милосердие. Повзрослевшая дочь критиковала его взгляды, действия, поступки, он наказывал ее за непочтительность, они не разговаривали неделями, потом снова возвращался хрупкий мир. А однажды Цао Мэй пропала.

Князь послал ее в сопровождении слуг, солдат и своего верного приближенного, доктора Си, в западные земли Сицзе: когда началась череда мятежей и войн, на севере стало небезопасно. Доктор вернулся через две недели и принес страшную весть: девушка исчезла ночью, где-то на выезде из провинции, ее искали, но не смогли найти.

Тогда Цао Юань рассвирепел. Если Небо могло отнять у него родителей, учителя, любимую женщину и единственную отраду-доченьку, — всех тех, кого он любил по-настоящему, — значит, Небу нельзя доверять. Значит, нужно полагаться только на себя. Только на свою силу и волю. Он казнил почти всех сопровождавших ее, нанял в охрану жестоких и безжалостных солдат вроде капитана Дао, правил железной рукой, потому что только железо могло удержать то, что он построил, жестоко наказывая за неосторожное слово, за подозрение в измене, за косые взгляды. Он стал тем, кем боялся стать в юности, кем боялась увидеть его дочь — стал похожим на свою правящую сестру Хуан Цяньсин, стал тираном, которого уважают, но больше боятся. И странное дело — ему было все равно.

Теперь мальчишка Цзинь Сан предал его, как предавали до него десятки других. Князь и не думал, что южный щенок будет верен северному волку, но в глубине души надеялся, что, пока он будет обращаться с пленником приемлемо и не жестоко, их взаимоотношения немного потеплеют, и однажды они смогут договориться. Цао Юань умел ждать, но его терпение не было бесконечным. Он запретил ему разговаривать с генералом Чжоу, потому что понимал: Цзинь Сан вряд ли знает всю правду об империи, а его до сих пор считает врагом. Поэтому он может наговорить генералу Чжоу лишнего и только усугубить войну, которую князь теперь так старался завершить.

Цзинь Сан в упор не видел этого хода, не замечал, как окруженный со всех сторон камушек вэйци может сделать только один ход. Он делал безобразные ходы куда угодно: пустил слухи про наместника и взятки, подговорил студентов академии на тихий бунт, нарушил приказ не общаться с генералом и его людьми, — а главного не замечал, и князю ничего не оставалось, кроме как поставить последнюю фишку и перекрыть дыхание одному круглому камню, чтобы в дальнейшем обезопасить себя. Четверо его приятелей должны умереть. Не потому, что князь так хотел их смерти, но потому, что он не мог позволить себе проявить слабость. Слабость означала бы гибель. Слабость означала бы, что все жертвы, все годы, все, что он построил, — все было зря.

Он медленно, неторопливо поднялся и подошел к окну: как назло, в такой день, когда на душе у него было тяжело и сумрачно, вовсю било солнце, проникая раскаленным маревом сквозь тонкие бумажные окна. Во дворе карликовые сосны стояли, согнувшись под тяжестью собственной искривленности, но не ломались. Он тоже не сломается. Он выдержит. Как всегда.

Незадолго до дневного приема другой гонец привез письмо из восточной столицы. Письмо было составлено от имени императора, молодого человека, которому не давали править повозкой империи, а лишь держали на троне, как марионетку. Сухие, казенные строки насмешливо извещали о том, что Его Величество молится о процветании империи и надеется, что его верный подданный, князь Цао, наконец одумается и отведет свои войска от северных и восточных границ. Такие письма приходили раз в луну, и он точно знал, что в конце каждого из них будет еще приписка: «Вдовствующая императрица выражает свою неизменную заботу о благополучии всех земель, вверенных Небом ее сыну. Она надеется, что князь Цао Юань пребывает в добром здравии и не забывает о своем долге перед династией».

Он скомкал письмо в кулаке. Сестра посылала ему письма, полные ледяной вежливости, и каждое слово было ножом, завернутым в шелк. «Не забывает о своем долге». Это означало — не забывает свое место, сидит тихо на своем севере и не приближается к трону. Это означало: «Ты никто, и пока я жива, ты останешься никем».

Цао Юань бросил скомканное письмо в жаровню: огонь жадно набросился на бумагу, и через мгновение от послания остался только пепел. Цао Юань смотрел на пламя и думал. Он думал о том, что его сестра — не враг ему. Она просто защищает своего сына, точно так же, как он защищал бы свою дочь. Они оба — родители, поставленные в безвыходное положение, заложники одного и того же колеса, где чистота крови значит больше, чем искренняя привязанность, а власть — больше, чем любая чистота крови. Но от этого понимания не становилось легче. Потому что колесо не останавливается и перемалывает всех, кто ошибется. И если он отступит сейчас, если позволит мальчишкам-заговорщикам уйти от наказания, то завтра его собственная стража воткнет ему нож в спину.

Он вызвал советника Суна.

— Я отдал приказ арестовать студентов, — сказал князь, заложив руки за спину и не оборачиваясь. — Передай заместителю начальника стражи, что исполнить следует немедленно. Завтра на рассвете они будут казнены.

Советник Сун долго молчал. Потом произнес осторожно:

— Мой господин, так ли много значит жизнь этих юношей? Настоящий враг — наследник Цзинь, которого вы пригрели у себя. Стоит ли проливать кровь молодых?

— Молодые взрослеют, — холодно возразил Цао Юань. — И становятся врагами. Я не могу ждать.

— Их казнь вызовет недовольство в Академии. Наставники будут жаловаться. Могут пойти слухи…

— Пусть. Или ты испугался слухов?

Советник ничего не ответил, только молча поклонился и вышел. Оставшись в одиночестве, Цао Юань подошел к невысокой статуе Будды, что стояла в углу его покоев, и замер перед ней. Будда смотрел на него пустыми, всезнающими глазами и улыбался светлой, равнодушной улыбкой. Князь не молился. Он просто стоял и думал о том, что завтрашний рассвет станет для кого-то последним, и он мог бы этого не делать, но отступать уже поздно.