Глава 41

Ночь укрыла провинцию мягкими темными крыльями. Город, потревоженный шумом, криками, стонами и звоном оружия, испуганно притих, не веря своему покою и будто не зная, то ли замереть в ожидании бури после затишья, то ли продолжать жить, потому что бури больше не будет. Южные ночи в конце седьмого месяца были густыми и теплыми, и воздух пах морем — терпко и солоно, и сладко — ночными цветами.

Цао Мэй никогда не видела моря, но почему-то была уверена, что это именно оно. Из глубины ночи слышались усталые вздохи, тихий шелест и бормотание: море сонно ворочалось, кутаясь в мягкий и теплый ветер. Цао Мэй зябко обхватила себя руками за плечи. В саду было тепло и тихо, но неожиданно ее саму пробрал легкий озноб.

Предатель Ван Ци, виновник стольких сражений, ссор и смертей, был арестован — теперь его станут судить и, скорее всего, казнят. Наместник Фэн Жохань сбежал еще до конца битвы, когда понял, что проиграл, и его не искали — такой трус, как он, вряд ли снова объявится и предъявит какие-то жалкие права. Южная провинция вернулась к истинным наследникам, а дворец клана Цзинь дождался повзрослевших детей.

Цао Мэй выполнила поручение отца. И еще сделала то, что велело ей сердце, и почти впервые их пути совпали. Но на душе у принцессы вдруг сделалось пронзительно пусто, и она сама не понимала, откуда у нее эта пустота, если все, что она сделала, что сделали они все вместе, — все это помогло вернуть справедливость.

Она опустилась на каменную кладку фонтана и вытерла непрошеные слезы. Почему же ей так горько, если они все сделали правильно?..

По траве прошелестели легкие шаги, выдавая присутствие другого человека. Поспешно плеснув водой себе на лицо, чтобы мокрые дорожки на щеках не вызывали подозрений, принцесса обернулась и увидела его. Она хотела этого — и боялась. Боялась, что теперь, когда вся правда поднялась на поверхность, они друг друга не услышат и не поймут. Цзинь Сан был добрым. Он считал ее своим другом, а она…

— Мэй-шэньян, — тихо позвал он, остановившись напротив. Девушка подняла голову и постаралась улыбнуться, чтобы взгляд не казался таким несчастным.

Наследник успел переодеться, и теперь на нем был легкий ханьфу чистейшего белого шелка, струящийся вниз сверкающим водопадом. Только кожаный наруч на почти неподвижном правом предплечье выдавал в нем простого человека, а не спустившегося на землю небожителя.

Она сама была в простом дорожном ханьфу темно-серого, почти черного цвета, и в тени персиковых деревьев заметить ее было не так-то просто.

— Ты в порядке? — Цзинь Сан встревоженно опустился на корточки перед ней и взял ее руки в свои. Его ладони были шершавыми и теплыми. Цао Мэй молча кивнула, и, не дождавшись более подробного ответа, Цзинь Сан сел рядом с ней, и их плечи почти касались друг друга — совсем как тогда, в Академии, когда они каждый день сидели на краю пропасти и болтали обо всем на свете. Тогда еще не было никакой принцессы. И не было знатного юноши, унаследовавшего престол.

— Признаться честно, ты меня огорошил… ла, — проговорил Цзинь Сан, споткнувшись на слове. — Тогда на нас смотрело слишком много людей, и я старался не удивляться слишком сильно, но… Все-таки не каждый день узнаешь, что твой хороший друг — это на самом деле девушка.

Он неловко усмехнулся, но проглотил улыбку, опасаясь задеть собеседницу. Однако она не обратила внимания, или же сделала вид. Ее тонкие руки сжались замком на коленях, и она рассеянно улыбалась.

— Ты, наверное, жалеешь, — смущенно сказала она.

— Нет, — ответил он. — Но не знаю, что теперь делать. Дружить с наследной принцессой точно так же, как со студентом Академии из незнатного рода… я не могу.

— Ничего. Тебе не стоит волноваться обо мне. Я уеду завтра утром, — проговорила Цао Мэй, с трудом прогнав комок, подобравшийся к горлу. — Отец ждет меня. Он должен знать, что все закончилось. Что предатель наказан. Да и… каким бы он ни был правителем, как бы он ни ошибся, я его дочь, и мы не выбираем родителей. Я обещала ему, что больше не сбегу. А ты, наверное, больше никогда не захочешь видеть север, — она усмехнулась, но вышло совсем невесело.

— Я улажу дела здесь, и мы приедем к вам с визитом, — сразу же ответил Цзинь Сан, не думая. — Князь Цао развязал эту вражду, но он же ее и закончил, нашел в себе силы признать вину. Я не держу на него зла. И север… не сказать, что мне там было очень плохо. Мои самые лучшие друзья живут там. И ты.

Цао Мэй вздохнула, заправила за ухо длинную черную прядь. Ей так хотелось попросить разрешения остаться еще ненадолго, и она знала, что он не будет против. Но она не имела права. Раз уж она вступила в эту игру, то партию надо играть до конца. И если на доске вэйци поставить черные и белые камни определенным образом, не смешивая, то это окажется не игра, а мирная стратегия заполнения — и каждый будет на своем месте.

Кончиками пальцев Цзинь Сан касался ее руки. И это тоже было так хорошо, так нежно — и в то же время так неправильно, что принцесса осторожно отодвинулась сама и заметила, как юноша поджал губы, глядя в сторону.

— В конце концов, еще мне надо подписать мирные цзюани с князем, — Цзинь Сан попытался неловко пошутить, и девушка сдержанно улыбнулась. — И закрепить нашу с тобой дружбу не только на словах.

— Дружбу? — переспросила она негромко и горько. Ее голос предательски дрогнул, и она сглотнула, стараясь не выдать эту фарфоровую дрожь.

Юноша молчал. И это молчание было тяжелее, чем если бы он ответил, не задумываясь. Цао Мэй подняла голову, старательно загоняя проклятые слезы обратно. Отблески ночного света посеребрили ее тонкое, бледное лицо, в чертах которого не осталось ни капли прежней надменности. И, когда тишина, до звенящего предела натянувшаяся между ними, сделалась невыносимой, Цао Мэй вдруг проговорила, глядя в небо:

— Луна сегодня прекрасна, правда?

Цзинь Сан тоже поднял голову. Серебряный свет струился сквозь облака, и на черном небесном покрывале звезды повернулись горящими спинами, делая вид, что они совсем не подслушивают.

— Да… и звезды прекрасны тоже, — негромко ответил Цзинь Сан, и Цао Мэй вдруг почувствовала, как ее сердце, пропустив удар, рухнуло в бездонную пропасть. В груди снова зародился предательский комок. — Дождись меня завтра, Мэй-шэньян. Я провожу.

С этими словами он поднялся, поклонился со всем почтением и быстрым шагом направился в сторону дворца, сжимая в кулаке золотую печать — знак императора. Цао Мэй долго смотрела ему вслед, а когда он скрылся в галереях, она разрыдалась беззвучно, зажав себе рот и прикусив губу, чтобы никто не услышал ее всхлипов.

Советника увели, и в тронном зале воцарилась гнетущая тишина. Солнце село, вместо алого заката по стенам потянулись длинные синие тени. Слуги зажгли масляные светильники, разгоняя сумрак, но в зале все равно осталось темно, и в этой пронизанной желтоватым масляным светом темноте усталые лица всех собравшихся выглядели еще более бледными и осунувшимися. Чжоу Мин обессиленно опустился на пол, прислонившись спиной к колонне, Шэн Тао сразу же присела рядом с ним, взволнованно заглядывая в глаза:

— Лаогун, ты ранен. Позволь, я посмотрю…

— Пустяки, — поморщился генерал. Было больно, но он не хотел, чтобы она снова за него боялась. — И ты тоже…

Он прикоснулся к плотно запахнутому воротнику ее ханьфу, под которым скрывалась перевязка, и посмотрел на нее с тревогой. Она опустила взгляд, не зная, что сказать. Солгать не получалось, а о правде он догадывался и сам. Притянув девушку к себе, Чжоу Мин очень осторожно обнял ее, гладя напряженные плечи:

— Прости меня. Я не смог тебя защитить. Я не был рядом, когда это было нужно.

— Ты защитил мою провинцию и честь моей семьи, — тихо возразила Шэн Тао. — Это намного важнее.

— Для меня ничего важнее твоей жизни нет, — прошептал генерал, зарываясь носом в ее мягкие растрепанные волосы, вобравшие в себя горьковатый аромат дыма. — Я отомстил за тебя, моя орхидея. За твоих родителей и за учителя… За моего отца… Я достаточно отомстил.

Он говорил, запинаясь, голос стал странно тихим и глухим, и наконец, прикрыв глаза, Чжоу Мин начал медленно заваливаться вперед. Тревожно ахнув, Шэн Тао подхватила его, и он устроился подбородком на ее плече.

— Тебе нужно перевязать раны. И поесть, — строго заявила она. — Пойдем. Я позабочусь о тебе.

Возразить ему было нечего, и он согласился на ее уговоры отвести его в лечебный павильон и сделать перевязки. Теперь беспокоиться стало не о чем; все встало на свои места, почти все случилось так, как он и планировал… за исключением того, что его жена едва не погибла. И еще того, что предателем оказался его главный стратег, старший советник — и по совместительству родной дядя Шэн Тао и Цзинь Сана. Теперь он понимал, зачем советник так часто играл с ним в вэйци — пытался выяснить и запомнить ход его мыслей на поле игры и на поле боя. Поэтому ему так не везло. Дело было не в его слабости, а в силе того, кто действовал у него за спиной. Это казалось ужасным, ужасным настолько, что хотелось вымыть руки и больше никогда не ворошить эту неприятную историю.

Подхватив его под локоть, она помогла ему подняться, и только тогда он осознал всю свалившуюся на плечи усталость. Страх за своих близких, страх смерти, страх перед провалом отняли не меньше сил, чем само сражение, и он не помнил, как добрался до лечебного павильона; снова смог мыслить ясно, когда супруга с помощью доктора усадила его на мягкую постель, сунула в руки пиалу с горячим, укрепляющим настоем лимонника и солодки, а сама принялась аккуратно разворачивать пояс ханьфу и мягкой льняной тряпицей стирать запекшуюся кровь и серую пыль. Было больно, но он готов был терпеть сколько угодно, только бы все это не оказалось сном, только бы Шэн Тао все так же сидела рядом, только бы чувствовать снова и снова ее теплые ласковые руки и сладкий аромат мяты и сливы.

— Лаогун, я должна тебе кое-что сказать, — начала она неловко, смущаясь и глядя в сторону. На щеках ее вспыхнул легкий румянец, и Чжоу Мин с интересом всмотрелся в ее лицо, пытаясь догадаться, — однако договорить ей не пришлось: отползла в сторону льняная занавеска, и перед ними появился собственной персоной сотник Чэн Бин.

Генерал на мгновение замер, взглянув на него так, будто на землю спустился небожитель. А может быть, так оно и было?.. Он даже протянул руку, намереваясь потрогать друга и убедиться в том, что ему не привиделось, и Чэн Бин, усмехнувшись, сам с силой сжал его пальцы и тряхнул.

— Чжоу Мин, ты только посмотри! — он сиял, как начищенный лян серебра, и, запустив руку за отворот ханьфу, достал странную подвеску на шнурке. На ладонь генералу легла безголовая нефритовая рыбка.

— Рыбка, — сказал Чэн Бин.

— Вижу, что не дракон, — озадаченно ответил генерал.

— Твоя сестра подарила ее мне. Сказала, что на удачу, — сияя, повторил Чэн Бин. — И стрела попала не в меня. А в рыбку. Представляешь? Рыбка сломалась. А я живой. Она так сильно ударила, что я упал. Сначала даже не понял, что произошло…

Он засмеялся и крепко стиснул в объятиях лучшего друга. Чжоу Мин зашипел от боли, однако хлопнул его по спине и освободился из стальной радостной хватки. Шэн Тао посмотрела на молодого сотника с укоризненной улыбкой, и тот смутился.

— Шуан Фан ранен тяжело, но жив, — продолжал светиться счастьем Чэн Бин. — Ему повезло меньше, чем мне. Копье пробило щитки и ударило в грудь, но кто-то успел остановить кровь, и доктор Си говорит, что спасти его можно, хотя и непросто.

Чжоу Мин улыбнулся, кивнув ему с благодарностью, и промолчал о том, что знает про Шуан Фана, и что перевязку сделал он. Не хотелось брать на себя лишних добрых дел — он был обязан Шуан Фану жизнью, особенно помня то, что тогда они еще были в ссоре, и долг перед вторым другом казался несоизмеримым. Ничего… впереди у них длинная жизнь, и он обязательно придумает, как ему этот долг возвращать.

— Иди, — сказал он наконец. — Отдыхай. Мы все это заслужили.

— Ты тоже отдыхай и поправляйся, — эхом откликнулся сотник и ушел, тихо задернув льняной полог.

В лечебном павильоне густо и терпко пахло травами, а над постелью в лунном свете витали пылинки. Пока друзья говорили, Шэн Тао закончила с перевязкой и положила голову на плечо генералу. Он почти сразу почувствовал, как стало намного легче: теплая вода расслабляла все зажатые мышцы и вытягивала боль, прохладная повязка успокаивала и выравнивала внутреннюю энергию. Он взял ее руку в свою, переплетая пальцы замком, и коснулся губами шелковой косынки, прикрывающей волосы:

— Ты хотела что-то мне сказать?

Шэн Тао посмотрела на него снизу вверх. В серебристом полумраке ее темные глаза казались огромными и сверкали необычным, незнакомым блеском, будто в нетерпении.

— Да… я… Лаогун… Чжоу Мин… — путаясь в словах и смущаясь отчего-то, она повертела в пальцах краешек пояса и, придвинувшись к нему совсем близко, прошептала на ухо: — Я пока и сама не верю, но… доктор Си говорит, что к весне у нас… у нас будет маленький.

Чжоу Мин обернулся с изумлением и сжал обе ее руки. Усталая, бледная, но счастливая, Шэн Тао смотрела на его с такой смущенной улыбкой, а глаза ее так сияли, что он и сам невольно улыбнулся и поднес ее хрупкие пальцы к губам, закрыв глаза. Он не знал, что сказать. Удивительная, незнакомая радость разгоралась в груди, и там, где совсем недавно была зияющая пустота, вдруг зажегся огонь — теплый, ласковый и такой живой. Шэн Тао тихо прислонилась щекой к его плечу, и он целовал, целовал, целовал ее ладони, запястья, мягкие шелковистые волосы, щеки, почему-то мокрые от слез, соленые и горячие губы.

Он слишком долго не позволял себе радости. А теперь, когда с плеч свалился тяжелый камень вины перед всеми, кто мог погибнуть в этом сражении, перед всеми, кто пострадал от рук их общих врагов, генерал впервые за долгое время чувствовал себя не просто солдатом, не просто продолжением собственного меча, но человеком, который заслужил у Небес немного земного счастья.

— Сын? — шепотом спросил он, не веря такой радости. — Или дочка?

— Ах ты какой быстрый! Еще неизвестно, — засмеялась жена.

— Нет, ты не подумай, — он смутился, краснея, понял, что мог ненароком ее обидеть. — Я буду рад и сыну, и дочери. Я буду счастлив. Правда…

За бумажным окном светало, и занимался персиковый рассвет. Первые лучи тусклого солнца робко проникли в комнату. В павильоне было тихо, слышалось только сонное дыхание спящих и редкие тихие стоны тех, кто был ранен тяжело. В хрупкой предутренней тишине за льняными занавесками кто-то кашлянул; позволив посетителю войти, генерал и его жена увидели Цзинь Сана — немного встрепанный и раскрасневшийся от быстрого бега, он едва успел отдышаться и остановился перед генералом, крепко сжимая в левой руке императорскую печать.

— Чжоу-гунцзы, я искал вас с Тао Мэй в тронном зале, но мне сказали, что ты ранен, поэтому я пришел сюда. Прости, что потревожил вас, — наследник престола поклонился с подобающим почтением. От волнения и спешки все его красноречие куда-то исчезло. — Я хотел… в общем…

Неожиданно Цзинь Сан опустился на одно колено и, сложив руки ладонь в ладонь, поклонился генералу глубоко и с уважением. Чжоу Мин в недоумении взглянул на золотой перстень с печатью, поднял глаза на него, однако Цзинь Сан был полон решимости.

— Чжоу-гунцзы! Я слишком много сделал ошибок. Бывал слишком наивен, неосторожен, безрассуден. Простота и доброта погубили мою семью, и, каким бы безмерным не было мое уважение к отцу и матушке, я понимаю, что провинции недостоин… В битве на площади был убит генерал Сянь Дэ, командовавший отцовским войском. И я пришел просить тебя, чтобы ты стал генералом не только восточной, но и южной армии. Я хочу пожаловать тебе титул хоу и земли на границе двух провинций, в долине Линь. Согласишься ли ты дать присягу мне и дальше помогать?

— Сан Ди, — генерал положил руку ему на плечо, обратившись тепло и ласково, как к младшему брату. — Тебе всего двадцать три весны. У тебя немного опыта, но все придет со временем. Ты научишься править мудро и справедливо. Укрепишь свою власть в дальних регионах. Жители тебя примут и полюбят. Спасибо тебе за доверие и за такую честь. Но, в свою очередь… я тоже ее недостоин. По моей вине, по моему недосмотру предателем оказался главный военный стратег.

— Пока я буду набираться сил и опыта, провинция снова будет рисковать, — резонно ответил юный наследник. — А сейчас, когда трон такой шаткий и люди требуют силы, защиты и справедливости, им нужен тот, кто может все это дать. Ты сражался за нашу землю, твои солдаты проливали кровь за ее свободу, и ты точно так же, как и я, едва не потерял самое дорогое в этой войне. К тому же, если бы не твой план взять в жены мою сестру и тем самым объединить юг и восток, этой победы бы не случилось. Я благодарен тебе, Чжоу-гунцзы, благодарен за все, что ты уже для нас сделал, поэтому и хотел просить тебя о безмерной услуге. В том, что крысы водятся во дворце, нет твоей вины. Никого надежнее и вернее тебя я не знаю.

Цзинь Сан склонил голову, по-прежнему склоняясь перед своим старшим товарищем, и Чжоу Мин, немного помедлив, посмотрел на супругу — Шэн Тао одобрительно кивнула, радостно улыбаясь. Она сама никогда не стремилась к власти, да и его интересовала не столько сама провинция, сколько возможность держать под контролем обе армии и примирить юг и восток навсегда. Теперь, когда его военная власть могла стать официальной, сделать это было бы не так уж и трудно, особенно вспоминая все то, что солдаты и мирные жители южной и восточной провинций преодолели вместе. Титул хоу позволил бы ему позволить на жалованной земле новое поместье, разбить военный лагерь для представителей обеих земель, следить за безопасностью на тракте, в горах и у моря. Это было то, о чем он мог раньше только мечтать.

— Благодарю за такое доверие, Сан Ди, — Чжоу Мин церемонно сложил руки и наклонил голову: кланяться ему было больно. — Я постараюсь его оправдать.

Цзинь Сан снова поклонился, а потом, поднявшись, обнял сестру, и Шэн Тао долго не могла разжать рук и отпустить его. Впереди было много трудностей, и они оба понимали: то, что Цзинь Сан вручил значительную военную власть Чжоу Мину, отнюдь не освободило его от ответственности. Он сын погибшего клана, а значит, и клан придется поднимать заново. По завету отца — жениться на хорошей девушке, создать семью и спасти провинцию от дальнейших покушений. Цзинь Сан был еще молод, а значит — все только начиналось.

Все обиды, печали и недосказанные слова были позабыты. Брат и сестра, наконец, отпустили друг друга, успокоенные и счастливые. Чжоу Мин приобнял супругу за плечи, глядя вслед Цзинь Сану, уходящему в золото рассвета в шелковом ханьфу, сияющем белизной.

— Я хочу поговорить с родителями, — Шэн Тао взглянула на него снизу вверх. — Пойдем со мной. Я думаю, им будет приятно видеть нас вместе.

Они вышли из павильона и направились к дворцовому храму. Слева от него, в обрамлении позолоченных столбов с белыми траурными лентами, была устроена усыпальница: в длинном каменном саркофаге хранились урны с прахом предков, а на резных деревянных полках над алтарем стояли резные таблички с именами всех, кто ушел на небеса. Солнце рассыпалось золотом по табличкам, сверкало на золотистой поверхности налитого рисового вина, поблескивало на умытыми росой белыми сливами.

А вот молельное место с бархатными подушками перед усыпальницей было уже занято. Перед табличками родителей и всех предков клана склонился высокий молодой человек в белоснежном ханьфу. Он о чем-то говорил тихо и неразборчиво, кланяясь снова и снова, словно отчаянно просил прощения.

Генерал сразу узнал брата своей супруги. Громко разговаривать в таком месте не хотелось, и, придержав жену за локоть, он терпеливо дождался, пока Цзинь Сан совершит необходимые церемониальные поклоны и поставит благовония в курильницу с песком. Только после того, как сын покойного князя и его спутница отошли в сторону, Чжоу Мин приблизился к табличкам, медленно и осторожно опустился на колени на бархатную подушку рука об руку с Шэн Тао.

Девушка прикрыла глаза. Три медленных и глубоких поклона тянулись будто целую вечность, прежде чем она тихо произнесла:

— Здравствуйте, мои любимые…

По ее щеке скатилась одинокая слезинка. Он протянул руку и смахнул капельку с ее губ.

— Мама, отец… это мой муж. Генерал Чжоу Мин. Он спас меня, когда я осталась совсем одна, и сделал для меня много хорошего. А потом помог встретиться нам с гэгэ и еще помог освободить нашу провинцию.

Голос ее задрожал и прервался, и тогда Чжоу Мин пришел ей на помощь:

— Цзинь-синшэн, Цзинь-фужэнь, — он склонил голову перед молчаливыми табличками. — Вы воспитали честного и благородного сына и добрую, отважную дочь. И перед вами, перед богами и предками я скажу это еще раз — я благодарен судьбе за то, что она свела нас с Шэн Тао. Я обещаю… я вам клянусь, что буду беречь провинцию Наньхэ, как свою родину. И что буду беречь вашу дочь больше собственной жизни…

— Не надо, не говори так! — испуганно прошептала девушка и схватила его за рукав. Чжоу Мин усмехнулся. Так трогательно она боялась за него.

Справа от них мягко зашелестели одежды по каменным плитам. Цзинь Сан вернулся и опустился на колени рядом, немного помедлив, положил на алтарь сорванные за павильоном цветы османтуса. Мама очень любила эти цветы.

— Я очень по ним скучаю, — вздохнула Шэн Тао. Генерал молча взял ее руку, без лишних слов напомнив, что она не одна.

— Я тоже, Тао Мэй, — откликнулся Цзинь Сан. — И все-таки я думаю, что они смотрят на нас и радуются. Мы сделали все правильно. Лучше и быть не могло.

— Да, гэгэ, — тихо ответила девушка, смахнув с лица непрошеные слезы, и наконец улыбнулась. И брат, и муж вернули ей такую же усталую, но счастливую улыбку.

Тяжелые грозовые тучи рассеялись над югом. Солнце заливало светом мягкие зеленые холмы, и там, где ночью сонно вздыхало море, теперь искрилось живое золото. Утопающая в зелени и солнечном свете, провинция просыпалась, готовясь встречать новый день. Новый день — и новый разворот бесконечного свитка истории.