Эпилог

В тот год весна пришла на юг раньше обыкновенного. Уже в третий малый сезон снег на горных перевалах растаял, и реки, напоенные чистейшей талой водой, вобравшие в себя аромат высокогорного снега и первых цветов, стремительно ринулись вниз с вершин. В долине Наньлэн зацвели сливы, персики и вишни: сначала робко, отдельными белыми и розовыми облаками на голых ветвях, а потом вдруг разом, лавиной цветение обрушилось на фруктовые сады, и весь город утонул в розово-белой пене. Воздух стал сладким и густым от аромата цветов, и пчелы, проснувшиеся раньше срока, гудели над садами с рассвета до заката.

Праздник Весны в Наньхэ ожидался с размахом. Долгая изнурительная война и взятки наместника заметно истощили казну, и новые, уменьшенные налоги только начинали приносить первые плоды, но люди истосковались по радости. Пять лет под властью наместника, пять лет страха, поборов и тишины — но теперь, когда на троне появился законный правитель, повзрослевший родной сын прежнего князя, а военную власть принял его зять, генерал Чжоу Мин, — теперь провинция вздохнула свободнее, хотелось петь, смеяться, зажигать фонари и верить, что худшее позади.

К большому и долгому празднику готовиться начали загодя, еще с двадцать третьего сезона. Слуги вычищали дворец от зимней пыли, мыли окна, меняли бумагу в перегородках на новую, золотистую, пропускающую еще больше света. Внутренний двор украсили гирляндами из бумажных иероглифов и красных фонарей; на воротах повесили парные надписи с пожеланиями долголетия и процветания, выведенные рукой мастера — Цзинь Сан был очень занят восстановлением всех дел после безалаберности наместника, но иногда, ради удовольствия и отдыха, упражнялся в каллиграфии, писал таблички, праздничные украшения, значения нареченных имен в подарок детворе.

Дворцовая кухня до праздника работала без остановки: лепили цзяоцзы с овощами, креветками и свининой, замачивали клейкий рис для праздничных шариков танъюань, варили сироп из тростникового сахара, толкли бобовую пасту для сладких баоцзы. Умопомрачительные ароматы имбиря, карамели, жареного мяса и кунжутного масла с утра до ночи плыли по галереям, смешиваясь с ароматом благовоний и цветущих деревьев и заставляли голодных стражников тоскливо посматривать в сторону открытых дверей павильона для приготовления пищи.

И вот, наконец, солнце покинуло горизонт, разливая по синеющему небу алый закат, и праздничный ужин накрыли в главном зале. Невысокие столы ломились от угощений: цзяоцзы с пятью видами начинки, острые жареные карпы, овощи жареные, вареные, запеченные, рисовые шарики танъюань в сладком сиропе, паровые булочки и танхулу — фрукты в карамели, нанизанные на гладко выструганные прутья. Неизменным гостем застолья стали горный красный чай и желтое рисовое вино, с которого началось знакомство правящей семьи.

Но до праздничного ужина оставалось еще немного времени. Правитель и генерал с женой вышли на площадь — встречать гостей из далекой северной провинции. По мирному договору, подписанному на Праздник середины осени, визит минимум раз в год был обязательным условием для обмена опытом, обновления договоров о границах и торговле. Меньше года назад с северной провинцией Бэйчань установился хрупкий мир, и первый визит, по приглашению правящей четы, нанесли северяне.

На широких ступенях лестницы с украшениями из белоснежного нефрита стоял новый правитель провинции Наньхэ, а по правую руку от него — главный военный советник, генерал Чжоу Мин с супругой. Они оба были молоды, однако опыта и в военных, и в мирных делах у них оказалось достаточно; правление даже в начале было спокойным, и даже если слышались недовольства тем, что молодой князь во многом полагается на своего старшего товарища и они как будто делят один престол на двоих — впоследствии все разговоры затихли сами собой. Престол генерала не интересовал, и о возможном захвате власти болтать перестали.

Чжоу Мин смотрел в сторону синих гор, припорошенных снегом, и догорающего на черном небосклоне заката, приобнимая за пояс супругу. Шэн Тао, по-прежнему веселая, добродушная и смешливая, должна была родить ребенка совсем скоро, и генерал уже знал, что они ждут сына. Шэн Тао было к лицу ее положение: до этого маленькая, хрупкая и худенькая, она расцвела, поправилась, на щеках появился счастливый румянец. Ходить ей было уже непросто, но она считала своим долгом встретить гостей. С принцессой Цао Мэй, дочерью мятежного князя, они успели стать подругами, хотя общались всего пару дней; сразу же по возвращении на север деятельная принцесса написала ей длинное письмо, в котором сердечно поблагодарила за теплый прием на юге, пожелала здоровья будущей матери и выразила желание поддерживать общение в дальнейшем. Шэн Тао, которой всегда не хватало настоящей подруги, с радостью ответила, и между ними через сокола, гонца и изредка торговые караваны тянулась переписка.

Принцесса должна была приехать с отцом. Князь Цао Юань был уже не так молод, он устал от семилетней войны, которую сам же и развязал, доверившись не тому совету, и понимал, что жители провинции будут не слишком рады его власти. Когда дочь вернулась в середине лета, он добровольно уступил ей престол и отошел от дел — принцесса, умная, строгая и с обостренным чувством справедливости, прекрасно справлялась сама, хотя и частенько советовалась с отцом, уважая его жизненный опыт и стремясь не повторять ошибок прошлого. Принцессу и раньше любили на северной земле, но теперь, когда она оказалась у власти, люди вполне резонно считали, что провинция Бэйчань переживает свои лучшие времена.

Кареты подъехали к ступеням дворцовой лестницы, стража распахнула ворота, на ночном небе вспыхнул разноцветными звездами огненный цветок. Евнухи почтительно открыли дверцу кареты перед принцессой, но высокая фигура в торжественном ханьфу винного цвета с золотой вышивкой скользнула к карете вперед слуг и, почтительно склонившись, протянула левую руку.

Красивое, надменное и строгое лицо принцессы вдруг озарила теплая улыбка. С благодарностью приняв протянутую руку, она легко спрыгнула на землю и коротко поклонилась:

— Здравствуйте, Цзинь-синшэн! Я рада вас видеть.

Цзинь Сан ничего не ответил, только с улыбкой принял ее тонкую, но сильную руку и проводил вверх по лестнице.

Князь Цао Юань, отец принцессы, поднялся вслед за ними сам и остановился перед молодыми правителями юга. В свете красных и золотистых фонариков его бледное северное лицо обрело живой румянец и даже некоторый блеск в хмурых темных глазах; черные волосы, тщательно приглаженные в высокий узелок, были тронуты серебром — то ли снегом, то ли сединой. Он вежливо поклонился, приветствуя тех, кого не столь давно считал врагами. Шэн Тао лишь наклонила голову за невозможностью поклониться в ответ, а генерал ответил князю не менее почтительным жестом.

— Цао-синшэн, мы приветствуем вас во дворце Наньхэ. Будьте гостем, — спокойно произнес Чжоу Мин, и Цао Юань еще раз поклонился с достоинством и признанием. Между ними еще сквозили холодность и напряжение, но первые шаги были сделаны с обеих сторон.

А потом грянул праздник, и были забыты ссоры и вражда. Вино лилось рекой, как и поздравления, в тронный зал пригласили танцовщиц, фокусников и актеров. Придворные музыканты играли на цинь, пипе и флейте, на легком сквозняке позвякивали серебряным звоном колокольчики на украшениях. Семье правителя преподнесли ценные подарки: четыре сокровища — дорогую тушь, фарфоровую тушечницу, кисти и шелковую бумагу, целые корзины ароматных апельсинов и мандаринов, монеты на счастье, нанизанные на красный шелковый шнурок.

Утомленная от бесконечных поздравлений, поклонов и громких разговоров, Шэн Тао потерла виски и прижала на запястье акупунктурную точку нэй гуань — от усталости. Это не ускользнуло от доктора Си, который занимал почетное место наставника, и он, наклонившись к ней, негромко заметил:

— Ты побледнела. Тебе нужно на воздух.

Шэн Тао долго переглядывалась с братом, прежде чем он догадался, что она хочет выйти на улицу. Чжоу Мин, назначенный ответственный за безопасность, не мог покинуть празднества, а вот князь мог ненадолго оставить гостей, поэтому Шэн Тао попросила брата ее проводить. Цзинь Сан с готовностью поднялся, взглянул в сторону ее мужа, спрашивая позволения, и увел ее от шумного и яркого праздника. И они оба не заметили, как вслед за ними тихо выскользнул еще один гость.

Тяжелые резные двери захлопнулись за спиной, и вмиг на площадь и весь дворец опустилась тишина. Шум празднования, чужие голоса и смех теперь слышались где-то в отдалении. Брат и сестра прошли через цветущий персиковый сад, миновали беседку у фонтана и вышли за ворота. Ночной воздух был прохладным и соленым: море сонно ворочалось в своей колыбели совсем близко, за холмами, и его мерные вздохи долетали до самых дворцовых стен. Дорога к берегу петляла вниз по склонам, через рощу цветущих магнолий, и лепестки, сбитые ветром, ложились под ноги белым ковром.

Они шли молча, держась за руки, как в детстве. Рядом с мужем, братом и учителем Шэн Тао ничего не боялась, и они всегда относились к ней с теплотой, а теперь особенно старались оберегать, и она даже стеснялась такого внимания к себе.

Берег открылся внезапно. Море распахнулось перед глазами — огромное, черное, оно раскинулось, исчезая в темнеющем горизонте, и там, на страшной глубине, плавали, покачиваясь, огромные колючие звезды. Гладкую спину моря прошивала серебряная лунная дорожка, убегая вдаль. С тихим шорохом волны лизали прибрежные камни и, шипя и пенясь, вновь уползали в темноту.

Подстелив теплый плащ и осторожно подняв сестру на руки, Цзинь Сан помог ей сесть на большой гладкий камень и подтянулся туда же сам. Они сидели рядом, прислонившись друг к другу, и долго молчали, слушая, как вздыхает спящее море, и наслаждаясь свежей прибрежной прохладой. Наконец Цзинь Сан нарушил молчание:

— Ты счастлива, мэймэй?

— Конечно, — ответила молодая женщина, не задумываясь. — Я счастлива, что вы рядом со мной. Я счастлива, потому что скоро мы станем родителями. Я счастлива, что война закончилась, и мы можем жить хорошо и спокойно. А ты, гэгэ?

— Я…

Цзинь Сан запнулся и посмотрел вдаль, но звезды молчали.

— Я часто думаю о севере. Вспоминаю друзей. Они обещали помочь семье, чтобы не бросать родных на произвол судьбы, и приехать служить ко мне. Да… — Цзинь Сан запрокинул голову, задумчиво глядя на небо. — Пока что Фан Эр учится у отца и присутствует на всех судах. Бай Лин все-таки получил должность придворного писаря, я уехал и освободил ему место, но он говорит, что будет не прочь перебраться к морю. Сюй Кан помогает отцу в торговле — говорит, что дела идут хорошо, семья получает неплохие доходы. Шутит, что не зря учил арифметику. Я часто с ними переписываюсь, но…

— Этого недостаточно, да? — понимающе вздохнула Шэн Тао, и брат удрученно кивнул. — Ты еще обещал Гун Цзе помочь ему перейти служить к нам.

— Его старший брат погиб тогда, на площади, помнишь? Ему было не до того. Братья недолюбливали друг друга, но он сказал, что должен выдержать полугодовой траур по близкому. А после… да, я ему обещал.

— А что же Мэй-шэньян? Помню, и ей тоже ты писал.

Цзинь Сан смутился, принялся вертеть в пальцах края пояса. Шло время, и правая рука слушалась его все лучше, хотя по привычке он пользовался левой и ни в чем не уступал ни одному правше.

— Я не знаю, — тихо проговорил он, и, если бы не черная приморская темнота, сестра готова была бы поклясться, что он покраснел. — Она отвечает мне вежливо и мило, интересуется нашими делами и желает здоровья всякий раз. Но мне кажется, что она не хочет со мной общаться, а промолчать не может из воспитания. Наверное, я когда-то успел ее обидеть, но не знаю, когда.

Шэн Тао сочувственно вздохнула и погладила его расслабленную руку. Он приобнял сестру за плечи и спрыгнул с камня; однако за спиной неожиданно раздался шорох, и из сумрака прибрежного леса вышла невысокая фигурка в праздничном ханьфу цвета клубники с золотом. Она неторопливо подошла ближе, и молодой правитель с изумлением узнал принцессу.

Море вздохнуло, потянулось, укладываясь в своей колыбели поудобнее, и зашуршало по мелкой прибрежной гальке. Лунная дорожка засеребрилась, искрясь ярким холодным светом. Шэн Тао осторожно спустилась с камня и тихо пошла прочь, вернее, сделала вид, что уходит, а сама шагала так медленно, как только получалось, и голоса доносились до нее вполне ясно.

— Да, Цзинь-синшэн, вы меня не обидели, хотя немного огорчили. Но я совсем не держу зла, потому что в этом нет вашей вины, и собственной душе приказать нельзя, — проговорила Цао Мэй нарочито строго, но, прислушавшись к легкой дрожи в ее голосе, он понял, что она с трудом удерживается от улыбки. — Прошлым летом, когда я уезжала, я спросила вас…

— Луна сегодня красивая, правда? — он опередил ее с вопросом и вопросительно заглянул в глаза. Цао Мэй прикоснулась к его руке под широким рукавом и почувствовала, как он легонько сжал ее пальцы.

— Да, — кивнула она. — Но ты в тысячу раз лучше.

— Прости меня, что я не сказал тебе это первым, — тихо ответил он.

Шэн Тао не видела их лиц, но была уверена, что и брат, и подруга счастливо улыбнулись, наконец-то глядя друг другу в глаза. Не дожидаясь их, она осторожно направилась обратно во дворец, желая дать им время побыть наедине; к счастью, до дворца было совсем недолго идти, а у дверей тронного зала ее встретил доктор Си.

— Учитель, — Шэн Тао с почтением склонила голову. Си Чжи накинул ей на плечи хлопковую накидку небесного цвета и проворчал совсем не сердито:

— Замерзнешь, простудишься, а я тебя потом выхаживай. Генерал послал за тобой. Просил, чтобы ты не гуляла у моря слишком долго без теплых вещей.

Шэн Тао улыбнулась. Было приятно, что они оба о ней так позаботились, и волновать их совсем не хотелось, поэтому она послушно последовала за учителем обратно в залу церемоний. Там уже было намного тише. Слуги уносили подносы с остатками пиршества, актеры и танцовщицы разошлись, и генерал стоял у подножия трона, заложив руки за спину, и задумчиво разглядывал новые изразцы на резьбе. Было жалко уничтожать труд мастеров, поэтому, в связи с заключением мира, северные и южные узоры объединились в настоящую резную картину: волки, бегущие по спирали, и журавли, парящие под круглым солнцем.

Услышав стук дверей и шаги, Чжоу Мин обернулся и быстрым шагом подошел к супруге.

— Хорошо, что ты вернулась. Уже очень поздно. У моря холодно.

— Мы с братом ходили подышать воздухом. Он теперь остался там с Цао Мэй-шэньян. И мне кажется, они помирились, — с удовольствием добавила девушка.

Чжоу Мин усмехнулся, многозначительно кивнув. Молодому князю и принцессе северной провинции явно было, о чем поговорить. А вот и он, и супруга очень устали от шумного праздничного приема. Когда в большом зале сделалось совсем тихо и все гости и слуги разошлись, он с облегчением вздохнул: иногда принимать важные решения было легче, чем принимать огромное количество гостей, поздравлений и внимания.

— Учитель, — вдруг позвала Шэн Тао. — У меня есть один вопрос.

Доктор Си заинтересованно обернулся в ее сторону.

— Наш сын совсем скоро появится на свет. И я хотела попросить, чтобы вы дали ему первое имя.

Будущие родители, молодые и взволнованные, стояли рядом. Доктор даже смутился от такой оказанной ему чести, полагая, что не заслужил, однако, немного подумав, взял руку своей ученицы и нарисовал ей на ладони иероглиф из семи черт. Первое имя для ребенка — настоящий подарок, это имя впоследствии определит его характер, судьбу и даже в некотором роде предназначение в жизни.

— Чжоу Хэ, — сказал учитель. — Чжоу — вечность, Хэ — мир, гармония. Пусть будет мир.

— Да… — задумчиво откликнулся генерал. — Пусть будет мир.

Ночь клонилась к утру, небо очистилось, посветлело и засияло золотыми лучами солнца. Доктор Си, генерал Чжоу и его жена стояли втроем в павильоне среди колонн и смотрели, как между морем и стекающими в него горами занимается рассвет. И где-то там, на седых перевалах, еще лежал снег, а над морем кричали чайки, радуясь приходу нового дня и года.

И, как все они обещали друг другу — наконец-то было хорошо.