32. Лечебные мероприятия

Вода льется на нас сверху, обволакивает прозрачным коконом. Душистая пена пузырьками стекает по груди, и я ловлю жадный взгляд, отслеживающий это.

Мой подполковник прижимает меня к кафельной плитке душевой, держит на весу, легко-легко, словно я пушинка. И мерно, жестко вбивается в податливую распаренную плоть. От каждого такого удара я всхлипываю, и периодически он ловит мои всхлипы губами, проникает напористым языком в рот, словно съесть хочет.

Руки Виктора бешено сжимают бедра, заставляя сильнее обхватывать его ногами, глаза жуткие и черные. Ни грамма привычной синевы.

Мой подполковник сейчас, как никогда, похож на зверя, дикого, жестокого, жадного до меня.

Это одновременно и заводит и пугает.

Он всяким был со мной.

Нахальным, холодным, отстраненным, жестоким, нежным, властным… Всяким. Но только не таким. Это новая грань. Новое в наших непростых отношениях. И бог знает, нравится такое мне или нет.

Я не могу сейчас определиться. Он не дает. Просто не позволяет опомниться, задуматься, хоть немного прийти в себя от шока.

Гладит, прижимает, целует, обволакивает своим телом, словно хочет закрыть от всего мира. Словно хочет… Сберечь. Как берегут самое главное, самое драгоценное. То, что от опасности прикрывают в первую очередь. Собой.

Это понимание, осознание бьет в самый центр груди, заставляет недоуменно расшириться зрачки. Я смотрю на своего любовника, в его невозможно красивое, невозможно жесткое сейчас лицо, и меня накрывает. Неожиданно и мощно. Я выгибаюсь, цепляюсь за крепкие мокрые плечи, жалобно шепчу что-то бессвязное, не отрывая взгляда от его глаз.

Я прошу помощи. Опять. Опять!

И он помогает. Ускоряется, начиная двигаться настолько сильно, что спина моя елозит по кафелю вверх и вниз, пар туманит голову, горло забивает даже не крик, а прямо таки вой. Все внутри сжимается, пульсирует бешено и ритмично.

И нет, я не кончаю.

Потому что так не кончают.

Так — улетают с этой гребанной планеты, прочь. Рассыпаются на миллионы звездных осколков.

Которые потом, конечно, можно собрать. Но вот результат не факт, что будет первоначальным.

Не может человек оставаться прежним после такого. Не может.

Сквозь грохот разлетающегося сознания слышу тихий рычащий стон, бешеные финальные рывки в меня, болезненную хватку жестких пальцев на бедрах.

И все заканчивается. Вселенная, разбившись, складывается в нужный паззл.

Остаётся только полная пара и горячей воды душевая. И мы, сплетенные телами так, что, кажется, разделиться невозможно. Нереально. Да и незачем.

— Ну что ты, Снегурка, — шепчет мне Вик, — не плачь.

Откуда он знает, что я плачу, учитывая полную пара и влаги кабинку, загадка.

Но он прав, мой подполковник.

Я и в самом деле плачу.

Удивительно, почему теперь, когда все позади?

Почему не там? В том страшном месте, откуда он меня забрал?

Но там я словно знала, что нельзя. И не тянуло даже, не пробивало на слезы.

На смех истерический — да.

На ненависть ко всему происходящему — обязательно.

На злость к подполковнику, допустившему такое — само собой.

Но вот только не на слезы.

Я интуитивно чувствовала, что нельзя быть слабой. Просто нельзя показывать никому, насколько мне страшно, насколько мне дико.

Я помнила из распоряжений генерала слова про кресло, сразу поняла, что именно он имел в виду, и невероятно испугалась. От одной только мысли, что со мной могут такое сделать, становилось физически плохо.

Но показывать это кому-то? Нет уж.

По детдомовскому опыту я знала, что слезы, сопли и «я такая маленькая, несчастная и голодная» тут не прокатят.

Казенный дом, казенные люди.

А потому держалась изо всех сил.

На удивление, обращались со мной вежливо. Никто не бил, не лапал, не досматривал больше.

Заперли в камере-одиночке и оставили в покое.

Конечно, я за этот час, что там находилась, чего только не надумала. И на стену не лезла лишь потому, что была уверена: за мной смотрят. Наблюдают. И, вполне возможно, ждут.

Не дождутся, гады!

Мыслей, за что и почему так со мной, не было.

За недолгую жизнь привыкла к тому, что ты — бесправная букашка, которую просто жерновами перемелет и все. И пикнуть не успеешь.

И то, что я, вроде как, была под защитой подполковника, настолько смешно, на самом деле…

Потому что… Ну где он, и где я? Он мне ничего не обещал, ничего не говорил.

Ну да, трахал. Иногда даже нежно.

Ну да, слова всякие приятные во время секса шептал. Я даже верила. Тоже иногда.

Ну да, помогал. Хорошо помогал, так, как никто и никогда. Ну так я же не то чтоб сильно просила! И, в конце концов, в долгу не оставалась.

И вот сейчас… Ну где ты, подполковник? Мне так нужна твоя помощь!!!

Так что, плакать я не плакала, но унывала.

Сидела на шконке, рассматривала окошко, забранное решеткой. Ежилась от холода.

И надеялась, вот в самом деле, несмотря ни на что, надеялась, что мой подполковник за мной приедет. И спасет. Он же не простой мужик! Он же — супермен!

И обещал к тому же… Сам сказал, что едет.

И не приехал.

А что, если… Если отцу поверил? Сказал ему генерал, что меня на горячем поймали, а Вик и разбираться не стал. Просто поверил и все. Отец же. Генерал…

От подступающей дикой паники только звук открывающихся замков спас.

А, когда увидела на пороге знакомую высокую фигуру подполковника… Не знаю, в какой-то ступор впала. Не поднялась даже со шконки.

Так и сидела, смотрела, как он подходит ко мне.

Ближе, ближе и ближе.

И глаза у него… Синие такие. Аж сердце останавливается.

Вик молча наклонился, подхватил меня на руки. И вот тут прорвало.

Я вцепилась в него, как обезьянка в пальму, руками и ногами, повисла, уткнулась носом в шею, вдохнула одуряющий запах тела… И судорожно всхлипнула. Тихо-тихо. Один раз. Почувствовала, как на мгновение сильнее сжались тяжелые ладони, которыми он под задницу подхватил, устраивая поудобнее мою цепкую обезьянью сущность на себе. И все. Дальше плохо помню.

Очень плохо.

Как выносил, как с кем-то переговаривался, как сажал меня, безуспешно, на заднее здоровенного джипа.

Как не смог оторвать от одежды моих скрюченных пальцев и вынужден был тоже сесть сзади, умащивая меня на себе, словно капризного ребенка.

Как невозмутимо поглядывал на нас здоровенный мужик за рулем, которого я смутно помнила по заварушке той ночью, когда мы со Светой в историю влипли. Кажется, он был вместе с Виктором.

И немного, прям совсем чуть-чуть пришла в себя только уже в душевой. Когда руки своего подполковника на себе почувствовала. На коже обнаженной, настолько чувствительной, что реально синяки буду потом пересчитывать. Когда он вошел, нет, не вошел, ворвался в мое тело грубо и бесцеремонно, словно не мог ждать больше, не мог терпеть.

И я не могла ждать, не могла терпеть. Тут же подалась к нему с такой готовностью, с таким облегчением, словно это единственное, что мне нужно вообще в этом гребанном мире.

И, наверно, так оно и было.

Потому что после этого никакого моего мира не стало. Перестал существовать.

Другой появился.

Какой?

Наш? Общий? Или нет?

— Не плачь, малыш, — говорит он и целует, нежно-нежно в распаренные искусанные губы.

— Все уже позади, — говорит он и опять поднимает на руки, чтоб шагнуть за пределы душевой.

— Этого больше не повторится. Никогда, — говорит он и укутывает безвольное мое тело в большое махровое полотенце.

— Спи, — говорит он, укладывая меня на кровать.

И я сплю.

Долго, сладко, без сновидений.

Просыпаюсь от гула мужских голосов.

Перекатываюсь на кровати, сонно оглядываюсь в поисках своей одежды. Ну, или халата, в конце концов.

За окнами темень. Неизвестно, сколько я проспала, ощущение, что сейчас глубокая ночь. Или уже раннее зимнее утро.

Одежды не нахожу, а вот халат, большой, белый, аккуратно лежит на кресле.

Укутываюсь в него с головы до ног, словно в махровый сугроб, и топаю на голоса.

Тихонько. Прикидывая, надо ли появляться. Вдруг, там у Виктора серьезные люди, гости? А тут я, в халате… Неудобно. И вообще…

Потому замираю на пороге гостиной, встав так, чтоб не видели меня, прислушиваюсь.

— Ну и что? Это проблема, что ли?

Голос мужской, низкий, глубокий бас. Вроде как знакомый. Похоже, это тот самый мужчина, что вез нас.

— Нет.

Вик. Расслабленно так, лениво. От этих интонаций продирает дрожью. Сладко и возбужденно.

Ой, Сашка… Кошка ты мартовская…

— Ну вот и я о чем… Хотя, торопишься ты, конечно…

— Нет.

— У тебя, вообще-то еще проблема нарисовалась, не вовремя ты…

— У нас проблема нарисовалась, не путай.

— У нас.

— Что Росянский?

— А что он может? Парнишка в больничке. Переломан грамотно, специалисты у нас хорошие, переезд за границу на лечение не показан. Выйдет не скоро. И не полностью целым. Как только медики сочтут состояние удовлетворительным, пойдет под суд.

— Доказуху успеешь к этому времени?

— Да.

— Ты и в прошлый раз говорил!

— Так у меня и в прошлый раз все было! Просто сам знаешь, как у нас все… В этот раз — железно. Я нескольких потерпевших нашел, опросили их уже мои.

— Как нашел?

— Все тебе скажи…

— Ааа… Та бешеная сучка с заточкой? Обломал ее все же?

— Не собираюсь обсуждать.

— Зануда ты, Гор. Как из меня все выудить, так только вперед, а как самому, так хрен…

— Есть вещи, которые офицеры не обсуждают. Женщины входят в их число.

— Снегурку со мной только так обсуждал…

— Это ты говорил. А я слушал.

— Сучара хитрый.

— Меньше матерись. Тебе скоро не по статусу будет.

— Ага… С такими темпами, как бы не сняли звезду, а вы все заладили, когда третья, когда третья…

Я переминаюсь с ноги на ногу, прикидываю, заходить или нет. Потому что страшновато. Но в то же время, вроде, ничего такого они не говорят. Фамилию называли, так я ее первый раз слышу…

А подслушивать тоже не хорошо…

— Как отец? В себя пришел?

— Да он и не выходил…

— Козла когда заберешь?

— Уже. Мои сегодня перекинули.

— В пресс-хату?

— Не, зачем? К туберкулезникам. Пусть отдохнет. Потом разговаривать будем. А то он в отказ пошел, Самойлова сдавать не хочет под протокол. Типа, сам все затеял, хотел получить компромат… Ну, как обычно. А мне его еще по парочке эпизодиков бы крутануть.

— Ну смотри. Помощь не нужна, как я понимаю?

— Нет.

— А с беляночкой твоей что?

— А что с ней?

— Ну…

— Гор… Есть вещи, которые офицеры не обсуждают.

— Скот.

— Не без этого. Учитель хороший.

— Ну ты же понимаешь, что, если с ней все серьезно будет, то с отцом окончательно разрыв?

— Понимаю. Плевать. Я на него никогда не оглядывался.

— Ну ладно. Все, я поехал.

Гор, судя по звукам, встает, идет к выходу. У двери прощается с Виком, что-то гудит наставительно, я не слышу.

Прячусь и думаю об услышанном.

Вик возвращается, садится опять в кресло. Слышу, как звенит горлышко бутылки о стакан.

Переминаюсь с ноги на ногу нерешительно.

— Снегурка, ну хватит там сопеть, иди ко мне.

Ой… Как неудобно получилось, блин…

Подскакиваю на месте, выдыхаю. И топаю к своему подполковнику.

Он сидит в кресле, одетый в домашние спортивки и футболку, волосы в беспорядке падают на лоб.

Мама моя… Какой красивый… У меня же просто коленки подгибаются. Нельзя мужчине быть таким красивым.

Нельзя так выглядеть!

Он рассматривает меня прищуренными глазами, оценивающе от пальцев ног, утопающих в пушистом ковре, рассыпавшихся в беспорядке волос, которые, наверняка, не выглядят и в половину так же круто, как у него. Я заснула с мокрой головой и даже боюсь представлять, что там сейчас за гнездо.

Становится не по себе. Стыдно и неловко.

Потому что он — словно породистый, сытый зверюга, знающий свою родословную до десятого колена.

И я рядом с ним просто дворняжка. Обычная, до ужаса обычная девчонка.

Что он во мне нашел такое?

Почему помогает? Почему подпустил близко?

А ведь подпустил… И сам осознает это. Перед отцом вступился за меня. Помогал. Любил…

Это так странно, осознавать, что настолько серьезный мужчина настолько серьезно в тебе заинтересован…

Странно, волнительно и немножко страшно…

Я, наверно, смотрю испуганным зайцем на него, или терпение — не самая главная черта характера подполковника, потому что ему надоедает наблюдать мое медленное подползание.

— Иди сюда.

Приказ звучит четко, хлестко. И я ловлю дежавю. В нашу первую встречу он меня так к себе подзывал.

Чтоб потом затрахать до полубессознательного состояния.

Меня словно в спину подталкивает, топаю быстрее. Подхожу, встаю прямо между расставленных ног.

Он убирает стакан на пол, тянется и неожиданно заваливает меня на себя!

Заставляет оседлать!

Я взвизгиваю от неожиданности, потом мощусь, усаживаясь поудобнее и замираю, ощущая, как от моих ерзаний становится твердым его член.

Краснею, прикусываю губу, чувствуя на себе внимательный взгляд Виктора. Отвожу глаза в сторону. И уже целенаправленно медленно двигаюсь по все больше твердеющей выпуклости под штанами.

Виктор запускает обе ладони под халат, сжимает сильно за задницу, резко дергая на себя, припечатывая.

Ох… Выгибаюсь в талии, смотрю на него.

— Много услышала, шпионка? — говорит он спокойным, нейтральным голосом, совершенно не совпадающим с тем, что вытворяют его руки. Его пальцы, наглые, беспардонные, скользят по моей промежности, отчего там все становится невероятно чувствительным. И воспринимается остро до боли. Сладкой. Очень сладкой боли.

— Нет… Я… Просто…

Как у него получается в такой ситуации складывать слова в предложения? Я вообще еле буквы вспоминаю!

— Подслушивать нехорошо… Надо наказывать, да?

Высвобождает руку только для того, чтоб резко дернуть на себя, получая доступ к груди в распахнувшемся халате. И это боооольноооо… Ай! До дрожи! До искр из глаз! До оргазма! Черт! Если он продолжит проделывать такое своими руками и губами, я точно кончу!

И члена не понадобится!

— Я… Пожалуйста… Я…

— Хочешь, чтоб наказал? М? — шепчет он сладко, продолжая терзать мою грудь, кусать соски, втягивая их в рот по очереди.

— Я… Хочууууу…

У меня выходит последнее слово с пристаныванием, потому что Виктор неожиданно проникает пальцами в меня, двигает ими… И звук получается невероятно непристойным! Грязным! Заводящим!

— Какая развратная, плохая Снегурка… Придется тебя воспитывать, да? Придется?

— Дааааа…

И в следующее мгновение я уже кричу, потому что меня приподнимают, а потом мягко, но неотвратимо сажают уже на твердый член.

И это так сладко, так больно и хорошо, что все слова исчезают.

Все мысли растворяются. Все сомнения.

Не важно, что он во мне увидел! Не важно, почему заботится, оберегает, любит.

Все не важно!

Важно только то, что это происходит сейчас.

Это происходит с тобой, Сашка! С тобой! Просто поверь в это и успокойся уже.

— Снегурка моя, моя, моя, — рычит мой подполковник и насаживает на член, все сильнее и сильнее, не отводит взгляда от моих красных щек, от закатывающихся в кайфе глаз.

И я соглашаюсь.

Его, конечно его.

А как иначе?

Последняя мысль, случайно не вытраханная из моей пустой головы и мелькнувшая прямо перед оргазмом: приметы верные все же.

Новый год подарил мне новую жизнь.

И моего подполковника.

Плевать, что будет дальше.

Главное то, что есть сейчас.

Радуйся этому, Сашка!

И я радуюсь.