Глава 10

Десять лет спустя

Сани летели с горки, весело падая на бок. А парни и девушки, кубарем скатываясь в снег, смеялись что дети — ух, весело да задорно! И неважно, что потом все руки да ноги будут в синяках. Под одёжой не видать, а до лета сойдёт. Да и не сойдёт — велика ли беда? До свадьбы, говорят, всё заживёт…

— Лель! — девичий визг доносился со всех сторон, а тот и рад был стараться. Хватал перевёрнутые санки да вновь на гору забирался. Прямо как в детстве, упрямо, настырно. И девчата гурьбой за ним. Да оно и понятно! Жених-то был завидный, вот кому достанется — той повезёт! А потому и потрудиться для того стоило исправно.

Но Лель покамест не определился. Да и определяться не собирался. Хозяйство на нём было да сестрица незамужняя. Вот выдаст её замуж — тогда и о себе думать будет. Но и той не нашлось ещё достойного жениха.

Хороша выросла Алёнка, да настолько, что жанихов-то разгонять порой приходилось. Тёмный волос да карие, как камыши на пруду, глаза, нос курносый. Ой, красавица! Вот они и повадились дом осаждать, пороги оббивать. А как накладка выйдет, так и схлестнуться не на жизнь, а на смерть! Лупсачат друг друга почём зря.

Выйдет Лель, разгонит петухов этих драчливых, а если не понимают, так ещё и водой обольёт. А Алёнка что? Смотрит в окно да смеётся, не думая, что беду творит. Ей ли с её красотой о беде думать!

С тех пор как мамки не стало, всё хозяйство и вовсе легло на плечи Леля. Да парень он был смышлёный, помощи не просил, до всего своей головой доходил, и был на хорошем счету у всей деревни, уважали его с ранних лет. А потому каждая тёщица зятьком его хотела своим видеть. А он и обидеть не хотел, да всё отшучивался — не созрел, мол, ещё орёл до орляток.

Но другим врать — это не себе. Хотя и себя обмануть тоже можно было. Правда, получалось плохо, а иной совсем за сердце брала такая тоска, хоть в пору было выть собакой на луну. А всё потому, что сердце его уже было не свободно…

«Прочь! Прочь!» — гнал он её из мыслей и тут же пускал снова. Что творилось с ним? Что становилось?

Вот и сейчас, словно на зов явилась — холодная, бледная, но красивая, словно снежная королева. Идёт, как царица, осанка прямая, глаза как омуты колодезные — затянет, и не вернёшься уже никогда. А волосы белые рассыпаны по плечам, словно снег.

И парни тут же замерли, приветствуя её, окликая ласково. Вон как по ней Клим с ума сходил. Да и Данила тоже. Вот только сердца у неё вовсе не было, нечем было любить. Это Лель ещё тогда, в детстве понял, а после… Чурался он её, сторонился. После того случая, как мать померла да сон ему дурной приснился — он всё ещё помнил его как наяву. Предупредила его мать, а как глаза открыл да к окну побежал, увидел он там её — Снегурушку. Стояла, смотрела, не произнеся ни слова. А после, развернувшись, так же молча ушла.

Лель так и не понял тогда, что ей было надо? Зачем приходила? Но в ту ночь он больше не спал. А в другие, уже после похорон, вскакивал, бывало, среди ночи весь в поту, да криком Алёнку пугал. Кошмары ему снились, и в них она — Снегурушка, смотрела на него синющими глазищами да кровь с пальцев облизывала. А после и это прошло…

Жизнь потихоньку налаживалось, горе забывалось, да время шло своим чередом. Год прошёл неспешно, но в следующую зиму в их небольшой деревне вновь горе случилось — девочку Липановых, Софью, мёртвой нашли. Да не просто замёрзла или потерялась. Поговаривали, сердце у неё было вырвано, да старухи любят сплетни распускать да без дела языком молоть!

Мало ли, что могло произойти. Зверь можа напал, али ещё что. Бойкая она была, Софья-то, да всё равно её это не спасло. Лишь одно настораживало Леля — не в ладах Софьюшка со Снегурошкой была. Та, как малехо освоилась, начала подруг себе искать, хоть каких. А Софья сразу её не возлюбила, всё шикала на Снегурушку, да прогонять пыталась. Не нравилась она ей, но как Софьи не стало — и с этой водиться начали. И не то, чтобы дружила она с кем крепко, да тайнами делилась, но стала в круг вхожа, считаться с ней стали.

Но повелось с тех пор — каждый год дети начали пропадать. Примерно в одно время — по одному за раз. И всех находили мёртвыми, растерзанными, со вскрытыми грудными клетками. И без сердца. И чего только местные не делали, и крестные ходы устраивали, и землю освящали, да только страшную традицию отметить не получалось. Сошлись на том, что нечистая сила так дань берёт. Ведь не мог же человек, в добром здравии и светлой памяти, с детишками такого совершить. Да и на кого было подумать?

Но Лель хмурился и каждый раз, как подходило злосчастное зимнее время, Алёнку старался возле себя держать, ведь кровинушка у него одна-одинёшенька осталась. А время это неизменно приближалось…

Но и за Снегурушкой он приглядывать старался. Сам не знал отчего, но тянуло его к ней. В детстве не понимал, а как старше стал, сам для себя открытие сделал — нравилась она ему, аж самого это бесило. Ведь знал, что-то с ней не так. Да ведь верно говорили, сердцу не прикажешь…

… Пришла, явилась, ни с кем не поздоровавшись, и стояла так, будто просто мимо проходила. Ну и славно. Лель тотчас отвернулся, всем своим видом делая вид, что увлечён разговором с Марфушей. А та и рада была стараться, подыгрывала.

И вдруг яростный крик остановил всё веселье. Кто-то приближался к ним, размахивая руками. «Матвей» — узнал Лель, наконец, того, кто нёс им явно дурную весть.

Добежав, парень остановился, сжав саднящую грудь руками. Отдышался, уперевшись ладонями в колени. А после произнёс притихшей толпе:

— Сеньку… Сенюшку убили! Сердце вырвали!

И горько зарыдал.