Глава 14

— Где ты был?!

Гнев и беспокойство сестрицы были оправданными, да неподдельными — волновалась она, в сотый раз, наверное, расплетая и заплетая густую длинную косу, тёмную, как ночь за окном.

А он не знал, что сказать. Не помнил дороги. Шёл себе, теряясь в тоске да отчаянии, да Снегурушку проклинал. Ведьма снежная! Всю душу наизнанку вытащила, всё сердце изъела, окаянная! Ненавидеть бы её, потаскуху гулящую, до конца своих дней, да не мог он. Не мог!

— Ты пьян?! — глаза Алёнки на лоб полезли.

Мотнул головой. Хотя и чувствовал себя так, как она говорила — пьяным да разбитым, а ещё больным. Худо ему было, ох, худо! Но не сестрице же это говорить…

— Не бережёшь ты себя! — с укором воскликнула она, напомнив ему мать — та тоже частенько это повторяла.

И в груди заныло ещё сильнее.

— Я тебе вон поесть приготовила. Да молока принесла…

— Пошто из дома выходила?! — рявкнул он так громко, как сам не ожидал.

Алёнушка даже отшатнулась, впервые завидя брата в таком состоянии.

— Дык, чегой мне в четырёх стенах-то сидеть? — пожала она плечами, сложив руки на груди. — Скучно да боязно… Вот я к тётке Серафиме и наведалась…

Лель, жалея, что погорячился да злость на сестре сорвал, согласно кивнул.

— Ты прости меня, сестра, — произнёс он, наконец. — Устал я шибко. Да всё это на плечах как гора — не сдвинуть…

Но сестрица поджала губы.

— Думаешь, я не знаю, где ты был? — спросила она, нахмурив красивые ровные брови. — К зазнобе свой таскался? К ведьме этой белобрысой!

Лель взглянул на неё так, будто огнём обжог.

— А тебе откель знать? — глухо спросил он.

— Знаю! — скривилась Алёнка. — Всё я знаю! Только и ты знай: решишь на ней жениться, вот к ней и уходи! Я эту ледышку в своём доме терпеть не намерена!

— Да с чего ты взяла-то, что я вообще жениться собираюсь? — удивился Лель. — Мне и с тобой хорошо, дома…

— Правда? — Алёнка аж расцвела, услышав это.

Ну, девчонка! Мала ещё да бестолкова. И сердится как ребёнок, и рассуждает так же.

— Конечно, — Лель, пододвинув к себе миску с похлёбкой и немного отвлекшись на сестру, начал есть.

А Алёнка, взвизгнув, бросилась ему на шею, обнимая и едва не разлив по столу содержимое миски.

— Ты знаешь, что мне Христина сказывала? Про эту твою… Снегурушку… Имя-то какое чуднОе, не нашинское…

— Она не моя! — Лель не смотрел сейчас на сестру, медленно пережёвывая кусок ржаного хлеба, что в горло не лез, а на сердце кошки скребли аж до крови.

— Не твоя! — охотно согласилась сестрица. — Так вот, Христина сказала, что спор у Сеньки с ней вышел. Якобы из-за Матвея. Посматривать он стал на неё косо, а про невесту забывать. Как поняла Сенька, что жаних-то вот-вот, да уйдёт, пошла она к этой Снегурушке. Да и предъявила всё, как есть…

Алёнка замолчала. А Лель, так и не дождавшись ответа, выспросил:

— А она что?

— Что? Я не знаю…

Пухлые губы его сестры надулись совсем по-детски, кровь прилила к щекам. И живая она такая сделалась да весёлая — не чета совсем Снегурушке, холодной да вечно белой. Хоть и была в том особая красота. Это было как сравнивать весну с зимою, у каждой свои прелести. Да только простому человеку весна понятней да милее. Будто жизнь в ней сама кроется да расцветает. А зимой — всё наоборот. Затаиться, замереть да сидеть, не высовываясь из избы своей.

— Чего глядишь так задумчиво? Али передумал?

Залюбовавшись на сестрёнку, Лель и не заметил, как умолк да в мыслях своих заблудился.

— Не передумал. И не передумаю. Так что там с Матвеем? Христина ещё что-то сказывала?

И щёки Алёнушки сделались совсем пунцовыми. Засмущалась девонька. Значит, было от чего.

— Говорят, похаживал он к ней, к Снегурушке-то… И не как все люди днём, а по ночам всё больше. Оттого и страдала Сенька, и в лес, говорят, пошла, лишь чтобы самой себя… ну…

Лель отложил ложку и недоверчиво посмотрел на сестру.

— Бабские сплетни! — грозно заключил он. — Убили её, или она сама у себя сердце вытащила?

— Убить-то убили, да только, получается, она и сама-то не очень жить хотела…

Лель хмыкнул, поражаясь людской фантазии.

— А те, получается, что в прошлые годы погибли, тоже по Матвею нашему страдали?

Алёнушка, умолкнув, уселась рядом, поджав губы и сложив руки на коленях.

— Нет, конечно, — наконец произнесла она. — Но думается мне, один и тот же Зверь их убивает. Вот только…

Она замолчала, глянув на брата, будто боясь, что он на смех её поднимет.

— Договаривай, — спокойно попросил её он. — Что сказать хотела?

— Сдаётся мне, Зверем тем кто-то… управляет… Колдовством ли, али ещё как…

Мурашки побежали по спине Леля. А ежели, правда? И сестра его была права. Мало ли, сколько скверны по земле ходит… И тут он вспомнил окровавленные пальцы Снегурушки, и его замутило.

— Что с тобой?! Побледнел как! — воскликнула Алёнка, всплеснув руками.

— Ничего, — тут же соврал тот. — Голова немножко закружилась, да и только…

…А что, если и впрямь она за всеми этими смертями стоит? Ведь начались они, когда она в их деревне появилась. И с тех пор каждый год кто-нибудь да погибал самым неестественным способом, лишаясь сердца. Для колдовства ведь физической силы не много надо. Тут иного рода умение требовалось…

— Клим! — вырвалось у него, а Алёнка тут же смекнула что-то.

— Что — Клим?

— Уйти мне надо… — Лель поднялся из-за стола, чувствуя такую усталость, что впору было с ног валиться. Но не проверить он не мог.

— Я с тобой пойду! — Алёнка порывисто бросилась к своей одежде, но Лель тут же её осадил.

— Нет! — и уже мягче добавил. — Дома оставайся. Запрись и никого не пускай… А я скоро вернусь.

А сам хлопнул дверью, и был таков.