Глава 20

— Лелюшко! Лелюшко!

Сестрица, причитая, хлестала его по щекам. Ох, до чего же холодно было в избе! Неужели заснул, да вовремя дров не подкинул? Но едва тупая боль в затылке ворвалась в его сознание, Лель тут же вспомнил обо всё, что случилось накануне. Он взглянул, прищурившись на сестру, и глаза его резануло от света.

Свечи… Свечи горели повсюду. Гроб с Анисьей всё так же стоял посреди горницы, теперь уже многолюдной. Бабы в чёрных платках причитали да плакали, Алёнка же сидела рядом с ним и глазами, чёрными, огромными от страха, смотрела на него так, будто чёртом он был, а не братом.

— Лелюшко, жив… Жив, родненький! — начала причитать она на манер деревенских баб, да он оборвал её, с пола, на котором до сих пор сидел, привалившись к печи, поднимаясь.

— Довольно, Алёна! — Лель потёр ушибленный затылок, который казался ему сейчас чугунком железным. — Лучше скажи, где Снегурушка?

Сестрица поджала губы и обиженно на него посмотрела.

— Я чуть волосы на себе все не вырвала, когда тебя искала! — громко выпалила она, злясь от обиды. — А ты всё о ней спрашиваешь! Как будто до других нет дела!

— А ты уж меня схоронить успела? — спросил он, понимая, что сейчас только больше разозлит сестру, но не удержался.

— Да! Успела! — ещё пуще закричала она. — Коли такое в деревне делается! Вчера Клим, совсем недавно Сенька… Анисья вона, в гробу…

И разрыдалась так горько, словно ребёнком была. Тут уж и Лель не выдержал, обняв сестрицу, прижав к сердцу, да по голове погладил.

— Ну же, глупая! Вот он я, жив и почти что здоров! Но права ты была! Права. Дурак я был, что тебя не слушал! Узнал я, кто всех в деревне убивает… А то, что сам жив остался — так просто повезло.

Говорил, а сам душой кривил. Да не просто так напужать всех хотел — больно ему делалось от собственных слов. Эта нечисть под боком столько лет жила, да дела свои недобрые творила, а он, ослеплённый страстью, не ведал того или ведать не хотел. А она ведь его в постель затащить сумела. Ох, дурак-дураком! Да только одно его смущала — почему его она не убила? Почему дела свои тёмные столько лет воротила, а его словно пожалела, к сердцу прижала, да в любви призналась… Да что в нём такого особенного?!

— О чём ты? — тут же встрепенулась сестрица, не понимая значения его слов.

— О Снегурушке… — скрепя сердце, произнёс он шёпотом, чтобы никто больше слов его не услышал. — Она это… Она тот Зверь, о котором ты говорила…

Алёнка, взглянув на него так, будто вновь не узнала, вдруг нервно рассмеялась, но осеклась, обернувшись на покойницу в гробу.

— Эка, братец, тебя головой хорошо приложило, что несёшь такую чушь! Как она-то…

А после замолкла, закусив губу, видя, как смотрит на неё Лель…

— Неужто правда?!..

Тот не ответил, схватившись обеими руками за голову. Растрепал и без того лохматые светлые волосы, отвернулся. Стыдно было сестре в глаза смотреть, да сам был виноват. Раньше не разгадал, не понял. Обманула его белая ведьма, заворожила. Но чего на неё пенять — самому умнее быть полагалось! Чего же теперь на других валить…

— Лелюшко… — вкрадчивый голос Алёнки, всё осознавшей, выдернул его из тягостных раздумий. — А куда она подевалась? Боязно мне…

Лель повертел головой, пытаясь прийти в себя. Голова болела как с тяжкого похмелья, да только это не помогло. Шишка на затылке пульсировала, не унимаясь. Но пуще всего болела душа, которой и видно-то не было. Но от того её боль не умалялась ни на грош, а, вернее, чувствовалась ещё острее.

— Не боись, — сказал он сестре ласково, улыбнувшись так, словно в сердце нож торчал, а он делал вид, что всё в порядке. — Сейчас парней соберу, да батюшку Михаила. Она вернее всего в лес отправилась, куда ей ещё тут податься? А мы колья возьмём, да воды святой. Поймаем ведьму, чтоб неповадно было чужие жизни отнимать! Сердца из груди вырывать…

Его взгляд потянулся к мирно уснувшей вечным сном Анисье.

«Так вот что скрывала она всё это время. Вот какой грех с собой унести хотела», — догадался он, но как не пытался на неё разозлиться, ему это не удавалось. Всё ж досталось старухе больше всех — любила она Снегурушку как дочь свою да вот какую награду в конце концов получила. Однако ж, расскажи она этот страшный секрет своей дочери названной — сколько страшных смертей удалось бы избежать.

— Что, и её тоже Снегурушка убила? — изменившись в лице, спросила Алёнка. — Мамку свою?

Лель не ответил, направившись к двери.

— Пора мне, — сказал он, чувствуя, что и самого страх сковывает, но деваться было некуда. — Ты здесь, с бабами побудь, одна домой не ходи.

Алёнка кивнула, впервые в жизни соглашаясь с ним без пререкания.

— А я совет соберу, — стиснул зубы Лель, продолжив — самому до сих пор не верилось, что говорил он сейчас о той, чту желал всем телом да сердцем. — Ведьму изловить надобно…

И вышел в ночь, ни с кем не прощаясь. Тьма ударила в глаза после пусть и слабого света, снег захрустел под ногами. Мороз сковывал землю всё больше и больше, к ночи становясь только сердитей. Но он шёл, словно не замечая этого — шапка набекрень, тулуп не застёгнут. Варежек на руках нет — не мороза он боялся. А ту, что похитила у него его сердце, даже не вырвав, как у других, из груди. Ту, которую во что бы ни стало, он должен был убить, положа конец людским бедам.