Глава 23

Он не выдержал, обернулся. Уста сами припали к той, которую полюбил несмотря на всё, что она натворила. Да, он должен был её убить, но сначала, хотя бы в последний раз, Лель хотел заглянуть в её глаза, почувствовать вкус нежных губ, коснуться белых плеч. Обнять так крепко, как только мог.

Она охотно ответила на его поцелуй да ласки, а после отстранилась, давая себя разглядеть. Всё такая же белая, она стала почти прозрачной, точно сосулька. Давно изорванное платье, в котором она тогда бежала из дому, лохмотьями болталось на её тонком теле, кой где обнажая плечи и грудь. Босыми ступнями она ступала прямо по снегу, но то, что ей было абсолютно всё равно на холод, было понятно и невооружённым взглядом.

— Ты пришёл… — прошептала она, лоснясь к нему, как кошка, и Лель не в силах был её ни оттолкнуть, ни отвергнуть. — Милый мой, желанный мой…

Он сглотнул, силясь хоть что-то предоставить своему разуму, что оправдало бы его сейчас. Но кроме порочной любви в голову ничего не шло. Что-то изменилось в ней заметно, но незримо. Да Лель всё в толк не мог взять, что. Словно теплее стала, но, может быть, ему это только лишь казалось. Как же приятно было обнимать её здесь, в лесу, среди старых могил и свежих захоронений. Он и сам не понимал, отчего вдруг такие мысли в голове возникли, но откровенно наслаждался ими и близким присутствием рядом желанной Снегурушки.

— Как же я хотела тебя увидеть…

Они опустились в снег, прямо посреди двух могил. Лель навис над ней сверху, жадно целуя. А она охотно отвечала, раскрываясь перед ним вся, подставляя себя ему доверчиво, приоткрывая рот для глубоких поцелуев, раздвигая ноги и тем самым приглашая его действовать ещё смелее.

Кровь ударила в голову, желание пересилило разум. Он уже не жалел — ни безвинно погубленных друзей, ни подруг, с которыми вместе рос. Для него сейчас существовала она одна — Снегурушка, ледяная ведьма, любимая женщина…

Как же он по ней скучал! Как скучал! И она, видать, тоже, раз не побоялась выйти, не убежала, не попыталась напасть…

— Убей меня… — прошептал он тихо, когда порыв любовной страсти ещё не остыл, но уже шёл на убыль.

— Что? — встрепенулась та, в мгновение ока напрягшись. — Что ты сказал?

— Убей меня! — рыкнул на Снегурушку Лель, едва ли не умоляя.

— Зачем мне это? — она не желала даже отдаляться от него, не то, что выполнять его безумную просьбу.

— Тогда я! — в руке его блеснул невесть откуда взявшийся нож, который он, более не раздумывая ни секунды, вонзил в грудь Снегурушки.

Та зашипела, закричала от боли, откатилась от него и взглянула так, что понятно стало: не простит. Ни за что на свете, никогда, и…

— Прости меня! — жалобно завопил тот, падая перед ней на колени. — Я больше жизни люблю тебя, но всё это неправильно! Ты не должна была убивать! И тогда…

Он не договорил, схватившись за голову и уткнувшись лицом в снег. Горькие слёзы душили его, и он не смел поднять глаз на ту, что так сильно любил. И предал ради общего человеческого блага.

Ни слова не произнесла Снегурушка. Лишь ветер подул ледяной, да так закружил, что сорвал с него шапку, в сугроб опрокинул. Опомнился Лель, вскочил на ноги, да было поздно. Лишь кинжал его валялся неподалёку — тот самый, что вонзил он в сердце возлюбленной. И ни капли крови на нём не было…Самой же Снегурушки и след простыл.

Обезумел тогда парень, да подобравшись, чуя беду неминуемую, бросился он назад, в деревню. Да как, дурень, не понял, что такую, как она, ножом не погубить! Дурная голова, мозги набекрень! Куда она пошла? Один чёрт знает. А ежели мстить начнёт… Тогда точно головы ему не сносить! Сам себе не простит, сам себя накажет!

Лель не помнил, как домой вернулся. Бежал так, что пота три ручья сошло, а можа и больше. Да только, дверь распахнув, да в горницу вбежав, узрел он страшную картину: Снегурушка, одной рукой прижав Алёнку к стене, другой со всей силы вонзила свою руку, точно копьё, ей в грудь, и вырвала молодое, ещё бьющееся в бледной, почти прозрачной руке, сердце…

Испуганный, растерянный взгляд Алёнки через миг погас. Снегурушка же, победоносно повернувшись к нему, демонстративно припала губами к живому сердцу и облизала кровь, что закапала на пол крупными сочными каплями.

Закричав, Лель повалился, словно в чёрный погреб. И ужас, что он только что узрел своими собственными глазами — и смерть младшей сестрицы, которую с детства холили и лелеял, оберегал как родной отец; и то, кто и как это сделал… Он кричал и кричал, в эту самую минуту мечтая только о смерти. Но единственная, кто могла подарить ему эту смерть, усмехнувшись, прошла мимо, унося с собой свою драгоценную пищу. И лишь у самого порога, обернувшись, она прошептала:

— А это тебе за то, что убить меня пытался. Я любила тебя, Лель. Но теперь я вижу, что напрасно надеялась… Так живи же с этим, любимый мой! А я ухожу, и знай: отныне мы больше не свидимся. Прощай, желанный!

И свет погас в глазах Леля, даруя ему блаженный покой.