Эпилог

Пропала с той ночи Снегурушка, и никто её опосля не видел. Мужики первое время продолжали ходить с облавою, да только возвращались опять ни с чем. Да хорошо, что сами погибать перестали, на том и успокоились. Алёнка, младшая сестрица Леля, стала последней жертвой кровавой ледяной ведьмы, вырывающей сердца из груди людей. Словно её смерть всё и решила. Успокоился деревенский люд, да в привычный ритм жизни вошёл, а к весне и вовсе позабыли, что там да как оно было.

В посевную ни до бесовских страстей, дел полным-полно, да и память людская была короткой. Снег, на который пролилась невинная кровушка, скоро сошёл, и на тех местах выросла зелёная трава, да цветы полевые, что глаз радовали. Вспоминать дурное никто не любил, а потому все делали вид, что можа ничего и не было. А, если и было, то давно прошло…

Отец Михаил служил службы, на которых поминали души безвременно усопших, на том всё и закончилось. Однако Лелю от того легче не было.

Говорят, после той ночи, как в дом его пробралась ведьма ледяная, да сестру его загубила, стал он совсем сам не свой, умишком тронулся. Поутру, как нашли его рядом с телом бездыханной Алёнки, был он весь седым, словно не двадцати лет отроду, а за все семьдесят — посерел, постарел, ссутулился. Одним словом, будто жизнь из него ушла, а вместе с ней и разум. Стал он нелюдим, неразговорчив, да всё чаще в лес начал уходить, хозяйство совершенно забросив. Говорили, брал с собой он верёвку да колья, уходя рано утром, а возвращался поздно ночью, когда ни одна живая душа уже носа за дверь не показывала. А чего он там делал, кого искал — никому ведомо не было.

Иные болтали, что ищет он Снегурушку, чтобы за сестрицу отмстить. Другие утверждали, что грехи он свои ходил замаливать, потому как тяготели они его. Третьи шептались, что спутался он с этой девкой, что пол деревни погубила, да на свиданья с ней бегал. Но вслух никто ничего не говорил, потому как знали, что будить лихо — себе дороже.

И жизнь вроде шла своим чередом, возвращаясь на круги своя.

Но как-то по осени, когда зелёные листья ещё только начали желтеть, а урожай ещё не весь был собран, произошло событие, вновь всколыхнувшее простой и спокойный уклад деревенской жизни…

…Лель, уйдя поутру в лес и долго слоняясь среди белёсых стволов берёз, молчаливо стоявших в густой дымке предрассветного тумана, вновь искал её. И сам не знал, зачем нужна ему эта ведьма, особенно после того, что она напоследок натворила. Ведь не Алёнке она сердце вырвала — ему, убив сестрицу на глазах брата. И ненавидел он её так, как иные врагов своих ненавидеть не могут. Но и любил так, как иные матери чад своих любить не смеют. И любовь эта была нездоровой, больной, а потому он истинно намеревался искоренить её, вырвать с корнем, ведь больнее ему бы уже не стало. Нужно было убить её ещё раньше, но тогда он не знал способа. Сейчас, поняв, как это можно сделать, он вот уже несколько месяцев жил лишь одной мечтой — поймать ведьму, привязать к дереву, да иссушить, не давая ей крови сердец людских. А потом он убил бы и себя, ибо жизнь без неё была подобна бесконечной пытке.

Он мечтал, что они умрут вместе, в один день, и на том эта печальная история была бы точно окончена.

Но в то утро Лель услышал нечто иное, чем желанный голос ненавистной Снегурушки. Детский плачь, тоненький, да звонкий, отдавался эхом в осеннем лесу, призывая его прийти на помощь. Заметавшись средь кустов и деревьев, наконец, нашёл он дитятко, что лежало прямо на желтеющей траве, и, сотрясая ручками и ножками, непрерывно плакало. А вокруг растекалось большое пятно талой воды, будто из ведра кто плеснул, и девочка — а это была именно она, лежала как раз по центру этой лужи, что медленно утекала, просачиваясь в землю.

А рядом колечко лежало, детское, махонькое — такое у Алёнки в детстве было, подарок отца, который она так и не уберегла.

Убрав колечко в карман, взял Лель на руки малышку, и дитятка тут же и успокоилась. Взглянула глазами на Леля, да тот так и ахнул — такие голубые глаза он только у Снегурушки и видал, а это могло значить лишь одно…

Стряхнув с плеч зипун добротный, завернул он в него дитя, да прижал к себе покрепче. Малышка завозилась было, да быстро успокоилась, пригревшись. Ещё раз осмотрев это место, почти ушедшее в землю пятно воды — всё, что осталось от Снегурушки, он почувствовал, будто гора с плеч свалилась. Он ожил, почуяв облегчение впервые за все эти месяцы поиска и отчаяния. И, улыбнувшись маленькой, он тихо произнёс:

— Пора нам, доченька, возвращаться домой.

И, бережно прижимая ребёнка к себе, направился в родную деревню.