Глава 9. Тёплый трактир, холодные реплики

Дверь “Кружки льда” открылась неохотно — так обычно открывают тем, кого внутри не ждали. Лея вошла первой. Снег с плаща тут же начал таять и капать на доски. Внутри пахло сырым деревом, дешёвым дымом и разговорами, в которых никто никому не верит заранее. Филл летел чуть выше её плеча и старательно изображал “я просто лампа”. Выглядело это как “лампа, которая сейчас сорвётся и начнёт рассказывать всё, что знает”. Эйрен вошёл следом — без шума, без лишних взглядов. Но Лея всё равно заметила: он отметил каждого, кто повернул голову. У стойки трактирщик поднял бровь. — Вам чего? — спросил он. — Мне нужен человек в шапке, — сказала Лея. Трактирщик усмехнулся и кивнул на зал: — Тут половина в шапках. Лея наклонилась ближе, голос сделала спокойным и сухим: — Тот, кто махал почтальону. Рыжему. С крыльями. Филл вздрогнул, но удержался. Прошептал очень-очень тихо: — Я феникс. Лея даже не повернулась. — Не сейчас. Трактирщик пожевал губу, потом кивнул в дальний угол: — Вон тот. В углу сидел мужчина в тёмной шапке. Рядом на скамье — кожаный мешочек. На столе — кружка. Он не прятался. Он сидел так, будто это ему здесь принадлежит право решать, кто к кому подходит. Лея пошла к нему обычным шагом — не охотничьим и не робким. Шагом человека, который пришёл забрать своё. — Доброй ночи, — сказала она. — Доброй, — ответил мужчина и улыбнулся, как будто заранее знал, что она начнёт именно с этого. Лея положила ладонь на край стола. — Вы махали почтальону. — Я махал рукой, — лениво сказал мужчина. — Это пока не запрещено. Филл не выдержал и шепнул громче, чем хотел: — Он махал мне. Очень конкретно. Лея медленно посмотрела на феникса. — Ты сейчас молчишь, — напомнила она. Филл приложил крыло к клюву и сделал вид, что его вообще нет. Мужчина перевёл взгляд на Эйрена. — А это кто? — спросил он с тем же ленивым удовольствием. — Путник, — ровно ответил Эйрен. — Путник, — повторил мужчина, будто пробовал слово на вкус. — Путники обычно не ходят по таким делам ночью. Лея не дала разговору съехать в сторону. — У меня украли печать. Из служебной части. Подмену спрятали так, чтобы утром инспектор закрыл трактир. Мне нужна настоящая печать. Где она? Мужчина слегка качнул кружку, будто прикидывал, как долго тянуть. — У меня её нет. — Тогда у кого? — спросила Лея. — У того, кто украл, — улыбнулся мужчина. Филл сжал клюв так, что перья на шее взъерошились. Эйрен сказал спокойно: — Не смешно. — А я не для смеха, — ответил мужчина и посмотрел на Эйрена пристальнее. — Вы… очень ровный. Так ровно обычно держатся те, у кого внутри всё горит. Лея почувствовала, как у неё в груди становится неприятно — не страхом, а раздражением. — Вы сейчас пытаетесь прощупать моего гостя, — сказала она. — Я просто разговариваю, — пожал плечами мужчина. Лея вынула из сумки бумагу магистра печатей — показала на секунду, без возможности выхватить. — У меня уже есть временная копия, — сказала она. — Утро я спасу. Но мне нужна настоящая, потому что это повторится. И тогда мне придётся ездить по ночам постоянно. А я не люблю постоянство такого типа. Мужчина прищурился. — Быстро вы сработали. — Я хозяйка, — сказала Лея. — Я работаю быстро, когда у меня пытаются отобрать дом. Мужчина постучал пальцем по столу. — Ладно. Допустим, я слышал про человека. Он носит чужие печати в кожаном мешочке. Ходит уверенно. Любит служебные двери. И любит появляться неподалёку от вашего трактира именно в метель. Эйрен тихо сказал: — Это прозвище. — Конечно, — улыбнулся мужчина. — Если бы это было имя, жизнь стала бы слишком удобной. Лея склонила голову чуть набок. — Где его искать? Мужчина кивнул на окно. — Он не сидит долго. Передаёт — и уходит. — Кому передаёт? — спросила Лея. Мужчина посмотрел на Эйрена так, будто хотел, чтобы ответ услышал именно он. — Тем, кто любит тепло. Или тем, кто хочет выманить тех, кто любит тепло. Филл, не выдержав, шепнул: — Он гадкий. — Он осторожный, — ответила Лея. — И он хочет, чтобы мы ошиблись. Мужчина улыбнулся: — Не ошибитесь — и мы ещё увидимся. Лея встала. — Если вы соврали, я вернусь. — Возвращайтесь, — сказал мужчина. — Тут скучно без таких разговоров. Лея повернулась к Эйрену: — Уходим. Эйрен кивнул. Он не спорил и не пытался поставить точку словом — просто поднялся. Филл вылетел первым и сразу вспомнил, что должен быть тихим. Полетел так медленно, что выглядело это как попытка тормозить воздух. На улице ветер ударил в лицо, и разговоры из “Кружки льда” мгновенно стали неуютной памятью. Лошадь ждала, как ждут те, кто не спрашивает лишнего. — Печати нет, — прошептал Филл. — Зато есть нитка, — сказала Лея. — И есть временная копия. Утро мы не провалим. Эйрен наклонился к ней: — Ты в порядке? Лея ответила привычно: — Я работаю. Эйрен не стал спорить. Просто сказал: — Тогда поехали. Вернулись под утро. Не героически и не красиво — просто успели. Виолетта открыла дверь сразу, будто не отходила от неё ни на шаг. — Вы живы! — прошептала она и тут же добавила, не выдержав: — И всё ещё без… Лея подняла бровь. — Виолетта. — Я молчу! — пискнула фея. — Я просто… проверяю, что всё по плану! Лея прошла в зал, положила бумагу магистра печатей на стол. Генрих уже ждал там — в плаще, с папкой, с лицом человека, который не спал и теперь из принципа не признаётся. Он взял бумагу, пробежал глазами, задержался на отметке. — Временная, — сказал он. — Да, — ответила Лея. Генрих кивнул коротко. — Это утро выдержит. Оригинал — нет. Но утро выдержит. Филл шепнул Виолетте: — Он сейчас сказал почти доброе. Виолетта сияла: — Он умеет! Генрих посмотрел на них обоих. — Я слышу. Лея потерла виски. — Все спать. Два часа хотя бы, — сказала она. — Потом — дела. — Два часа, — сухо повторил Генрих. — И чтобы утром у крыльца было сухо. Я не хочу, чтобы кто-то поскользнулся и потом написал жалобу на мою службу. Лея кивнула: — Будет чисто. Генрих чуть поморщился, будто ему неловко, что он вообще обсуждает крыльцо, но промолчал. Эйрен стоял у лестницы, тихо, будто не хотел мешать даже существованием. Лея посмотрела на него и сказала ровно: — Спи. Эйрен кивнул: — Хорошо. И ушёл наверх без лишних слов. День прошёл в делах. Лея делала кухню и списки, Филл носился с видом “я полезный”, Виолетта пыталась помогать и пару раз была поймана на том, что помогает слишком творчески. Генрих приходил, проверял и уходил — уже без прежнего удовольствия “поймать”. Эйрен делал своё: дрова, ступени, поручень, мелкий ремонт. Не лез вперёд, не спорил, не требовал благодарности. От этого его присутствие ощущалось сильнее, чем если бы он говорил. К вечеру у Леи накопилось то, что копится у людей, которые держатся весь день: усталость, раздражение и страх. Страх она не любила, поэтому спрятала его в деловитость. Она стала говорить коротко. Сухо. Как будто каждое лишнее слово могло выдать что-то важное. И, как назло, повод нашёлся самый мелкий. Эйрен поставил кружку на край стола — туда, где Лея держала бумаги. Лея остановилась. — Кружка не там, — сказала она. Эйрен замер. — Я не знал. — Теперь знаешь, — ответила Лея. Он переставил кружку. — Сюда? — Туда, где не мешает, — сказала Лея. Филл вынырнул из кухни с каким-то ключом и попытался разрядить: — А я могу сделать так, чтобы кружки вообще не— Лея посмотрела на него. — Не можешь. Филл исчез обратно так быстро, будто его смели взглядом. Эйрен тихо сказал: — Ты злишься. — Я занята, — ответила Лея. — Это не одно и то же, — сказал Эйрен. Лея подняла бровь. — Для меня — одно. Эйрен кивнул — спокойно, ровно. И это спокойствие неожиданно раздражало ещё больше. — Хорошо, — сказал он. — Я буду делать меньше. — Делай ровно то, что нужно, — сказала Лея. — И без лишнего. Фраза вышла жёстче, чем она хотела. Но Лея не отступила. Она держалась за холодный тон, как за стену. Виолетта вылетела из кухни с подносом, на котором было печенье, свеча и две кружки, поставленные слишком близко друг к другу. — Всё! — объявила она. — Сейчас будет терапия! Мы садимся и говорим! — Не будет, — сказала Лея. — Будет! — Виолетта ткнула пальцем в кружки. — Вы оба делаете вид, что вам всё равно! А мне — не всё равно! Лея устало закрыла глаза на секунду. — Виолетта, не сейчас. — Именно сейчас! — фея сделала трагическое лицо. — Иначе вы оба разойдётесь по углам, и всё станет… — она поискала слово, — неприятно! В этот момент в зал вошёл Генрих. Оглядел свечу, печенье, кружки и, по привычке, начал: — Согласно… Потом остановился, поморщился и сказал уже иначе: — Ладно. По-человечески. Что у вас здесь? Виолетта сияла так, будто получила награду за воспитание инспектора. — Он сказал “по-человечески”! Генрих бросил на неё взгляд. — Я слышу. Лея ответила сухо: — У нас дела. — Дела не заставляют вас говорить таким голосом, будто вы режете слова ножом, — сказал Генрих. Лея подняла глаза. — Вы сейчас меня оцениваете? — Я сейчас пытаюсь понять, почему в день перед наплывом вы решили устроить себе ещё одну проблему, — сказал Генрих. Эйрен тихо вмешался: — Лея устала. — Я не устала, — резко сказала Лея. Эйрен посмотрел прямо. — Ты устала. Лея почувствовала, как внутри поднимается злость — настоящая, не для вида. — Не говори за меня. Эйрен кивнул. — Хорошо. Тогда скажи сама. Лея молчала секунду. Потом сказала, не глядя на него: — Я не люблю, когда рядом кто-то, из-за кого угроза моему дому становится сложнее. Виолетта замерла. Филл высунулся из кухни, зажал клюв крылом и сделал вид, что его опять нет. Эйрен не побледнел, не вспыхнул. Он просто стал ещё тише. — Я понял, — сказал он. — Опять это “я понял”, — раздражённо выдохнула Лея. — Как будто ты ставишь отметку. — Мне так легче держать себя, — ответил Эйрен. Генрих посмотрел на Лею внимательно. — Лея, вы хотите, чтобы он ушёл? — Я хочу, чтобы было безопасно, — сказала Лея. — Это тоже не ответ, — сказал Генрих тем же тоном, каким утром требовал бумаги. — Не уходите в общие слова. Лея сжала пальцы. — Я не хочу привязываться, — сказала она наконец. — Вот вам ответ. Виолетта шагнула вперёд: — Но это же нормально! — Для меня — нет, — сказала Лея. Эйрен встал. Медленно. Без резкости. — Я не хочу причинять тебе боль, — сказал он. Лея усмехнулась, но без веселья. — Ты уже причиняешь, потому что ты… Она не договорила. Не потому что не знала, что сказать. Потому что знала слишком хорошо. Эйрен не попросил продолжать. Он просто кивнул. — Тогда я уйду, — сказал он. Лея резко подняла взгляд. — Не решай за меня. — Я решаю за себя, — спокойно ответил Эйрен. — Я вижу, что моё присутствие делает тебе хуже. Я не хочу, чтобы ты ломала себя из-за меня. Генрих выдохнул, уже совсем неофициально: — Сейчас вечер. Метель не стихла. Эйрен посмотрел на него. — Вы же про безопасность. Значит, вы поймёте: иногда уходить — безопаснее для тех, кто остаётся. Лея почувствовала, как внутри что-то проваливается, но лицо удержала. — Ты уйдёшь сейчас? — спросила она сухо. — Сейчас, — ответил Эйрен. Виолетта бросилась к нему: — Подожди! Это же… вы просто устали! Вы просто… Эйрен посмотрел на неё мягко: — Виолетта, спасибо. Но я не хочу, чтобы Лея завтра проснулась и почувствовала, что она не хозяйка своего решения. Лея резко сказала: — Я хозяйка. Эйрен кивнул. — Именно. Он взял плащ. На столе осталась его перчатка — вторая, которую он не надел. Не демонстративно, не как знак. Просто так вышло. Филл прошептал, задыхаясь: — Но ты же… хороший… Эйрен посмотрел на феникса. — Тогда будь хорошим и помоги Лее завтра, — сказал он. Филл замолчал так, будто ему выдали взрослую задачу, от которой нельзя спрятаться. Генрих подошёл к двери и тихо сказал Лее: — Я не видел ничего официально. Но я вижу всё человечески. И мне это не нравится. Лея не ответила. Эйрен открыл дверь. Холодный воздух вошёл в зал. Лея инстинктивно напряглась — не от ветра, от пустоты, которую он принёс. Эйрен остановился на пороге и сказал коротко: — Прости. — Не надо, — сказала Лея. Эйрен кивнул и вышел в метель. Дверь закрылась. Виолетта стояла, прижимая руки к груди. — Это было ужасно, — прошептала она. Генрих сухо сказал: — Это было глупо. Филл прошептал: — Я не знаю, что делать. Лея посмотрела на перчатку на столе. Потом взяла её и убрала в ящик под стойкой — аккуратно, как вещь, которую нельзя держать на виду. — Делать будем то же, что всегда, — сказала Лея ровно. — Работать. Готовиться. И не дать никому закрыть мой дом. Генрих кивнул. — Завтра я приду рано. И проверю всё ещё раз. Лея коротко ответила: — Приходите. Виолетта прошептала: — Он вернётся? Лея сказала честно: — Я не знаю. Она подбросила дров в печь — по делу. В зале стало теплее, но внутри у неё оставалось холодно. И это было самое неприятное.