Глава 36

Четыре дня. Четыре дня я притворяюсь, что всё ещё жива. Разговариваю с Алисой, играю с детьми. Страшнее всего видеться с папой. Он смотрит на меня пытливо, сканирует, пытаясь прочитать по глазам, но, слава Богу, никто не задаёт вопросов.

Четыре дня я улыбаюсь, помогаю по дому, мою посуду после ужинов, не включая посудомоечную машину, потому что оттягиваю время. Я оттягиваю тот момент, когда надо будет возвращаться в свою комнату и ложиться спать. И даже тогда до самого последнего момента я стараюсь не закрывать глаза, потому что боюсь. Я боюсь засыпать. Мне снятся ужасные кошмары. Каждый раз при разных обстоятельствах я вижу во сне Алекса, который занимается любовью с Агатой. Каждый раз он замечет меня и раздражённо заявляет, что я веду себя, словно мне снова восемнадцать. А потом я падаю. Падаю в бездонную яму. Бесконечно лечу, захлёбываясь слезами, отдаляюсь от ухмыляющегося Романова. Мне нечем дышать, а ещё очень страшно. Потому что не знаю, как долго буду падать, и что ждёт меня там. На дне.

И я истошно кричу от ужаса. От чувства безысходности и от собственной беспомощности. Но самое страшное — тот, от кого я всегда ждала помощи, в ком была безоговорочно уверена, на кого могла опереться в самые трудные минуты своей жизни больше не поможет мне. Отнюдь — именно он стал причиной самого страшного кошмара в моей жизни. Именно он смотрит на моё падение и ухмыляется, заставляя раз от раза умирать от этого ужасного предательства и чувства унижения.

Первый раз в мою комнату ворвался отец, думая, что на меня напали. А потом стала приходить Алиса. Она смотрела на меня без жалости во взгляде. Только с искренним беспокойством, от чего мне становилось жутко стыдно…

А днём я постоянно думала. Я не знаю, что мне делать дальше, но так больше не может продолжаться. Я не могу каждую ночь будить Алису и, возможно, детей. Но я не знаю, как быть. Где теперь мой дом, и кто я теперь? Я так привыкла быть женой Александра Романова, что совершенно забыла, кем была раньше. Я не научилась быть собой. Не научилась самостоятельности, не умею быть одна.

Звонок телефона отвлёк меня от мытья посуды и очередной порции самобичевания.

Рон Элиот. Я нашла в себе силы позвонить ему на следующий день после того, как приехала в дом отца. Позвонила, чтобы сообщить новый номер телефона и сказать, чтобы все вопросы он решал самостоятельно.

Агент не стал задавать вопросов. Сказал лишь, что будет держать меня в курсе.

— Здравствуйте, Рон, — ответила, прижав телефон ухом к плечу и вытирая руки о полотенце.

— Мария, добрый день. Есть новости. Ваши правки по сценарию приняты за редким исключением. Но сценаристы настаивают на своём, я не стал спорить.

Я кивнула. И снова никаких эмоций. Мне всё равно.

— И они начинают кастинги. Со следующей недели начнётся отбор на главные роли, потом — роли второго плана. Думаю, вам надо это знать.

— Да, конечно, — ответила безэмоционально, глядя на дверцу кухонного шкафчика, — мне надо это знать.

Наверное. Только вот зачем? Мне на самом деле всё равно. Наверное, я схожу на премьеру, когда выйдет фильм. Если через год, тогда, когда назначена премьера, я всё ещё буду жива. После каждой ночи я просыпаюсь с ощущением, будто отдала десяток лет. На лице появились морщины, а сегодня утром я заметила на голове целую прядь седых волос…

Попрощавшись с Роном, нахмурилась и двинулась к лестнице.

Дверь в кабинет отца была приоткрыта, и оттуда доносились голоса.

— Я не знаю… — говорила Алиса.

— А что тут знать? — эмоционально отвечал ей отец. — Ты её видела? Она на себя не похожа!

— Да, Маша держится не очень хорошо, но ведь всё проходит, мы даже не знаем, что случилось… Думаю, ей просто надо с кем-то поговорить.

— Ей нужен психолог! — перебил отец. — Ты видела её глаза? Они же стеклянные! Она ходит, как робот, она говорит, как покойник, да и выглядит также! А эти кошмары? Да я никогда в жизни ни о чём подобном даже не слышал! Она орёт, как будто ей иголки под ногти вставляют! Это ненормально, Алиса. И я пиздец как переживаю. Может, Маше кажется, что всё в норме, но это, блядь, не так! Она зависает! Она смотрит по несколько минут в одну точку! Это пугает детей. Да чего уж там, это меня пугает! А Маша даже не замечает этого! Я её зову, а она не слышит. Как будто её здесь нет. Что прикажешь с этим делать? Это моя дочь, и сейчас я испытываю острую потребность силой отволочь её к какому-нибудь модному психодоктору и убить Романова!

Эта фамилия больно резанула по сердцу, и оно, кажется, на секунду перестало биться.

— Не кричи, Игорь, — заговорила Алиса, слегка повышая тон, — дай девочке ещё пару дней. В конце концов, все по-разному переживают тяжёлые времена. Разве было бы лучше, если бы Маша, к примеру, начала пить?

— Это не смешно, — перебил отец.

— А я и не смеюсь, — уверенно сообщила Алиса, — по крайней мере, она под нашим присмотром, и мы сможем оперативно отреагировать. Если что-то случится…

— Что ты имеешь ввиду? — в голосе отца послышалось неподдельное беспокойство, но жена ему не ответила. В помещении повисла красноречивая тишина, и я поспешила в свою комнату.

Устало рухнула на кровать и опустила голову на собственные ладони.

Я пугаю детей… Серьёзно? Зависаю? Страшно…

Я даже страдаю не так, как нормальные люди. Все запираются в комнате, рыдая, а я не могу быть одна… Не умею. Может быть, это после смерти мамы, когда я почувствовала себя невероятно одинокой… и теперь боюсь. Боюсь снова испытать это чувство, пытаюсь избежать, вот только ничерта не выходит… Даже в доме, наполненным людьми и детским смехом, я чувствую себя бесконечно одинокой…

Мне казалось, я неплохо держусь. А оказывается всё настолько ужасно, что родственники предполагают, будто я могу покончить с собой.

Но я же не могу… Или?

Резко поднялась на ноги, судорожно вздохнув. Так не может больше продолжаться. Не может и не будет.

Дрожащими руками достала из кармана худи телефон и набрала последний в списке вызовов номер.

— Да, — ответили после второго гудка.

— Рон, у меня к вам просьба…