Глава 42

Алекс

Весь полёт просидел, уставившись пустым взглядом в спинку кресла перед собой.

Скоро я её увижу. Машино лицо буквально стоит перед глазами. Отчётливо вижу изгиб её идеально симметричных губ, вижу, словно наяву, как темнеют глаза, покрываясь поволокой страсти, слышу её смех и улыбаюсь. Улыбаюсь спинке кресла, как последний кретин.

Я соскучился. Я чертовски соскучился. Уже и забыл, что без Маши мне так хуёво. Словно не хватает жизненно важного органа. Словно вырвали сердце. Вырезали лёгкие. Без Маши трудно дышать.

Впервые, как только приземлился самолёт, первым вскочил с мечта и ринулся к выходу. Я не хочу задерживаться ни единой секунды.

Багажа у меня нет, поэтому уже минут через пять был у выхода. Все вокруг суетились, обнимались, ближе к выходам толпились люди с табличками, встречая прилетевших в столицу. И вот уж совсем не ожидал, что и меня будут встречать.

Игорь Сергеевич Суржевский. Собственной персоной. Он стоял посреди зала, сунув руки в карманы модных брюк и сурово хмурясь. Я на секунду замедлил шаг от неожиданности, а потом уверенно двинулся к тестю.

Суржевский заметил меня тут же. Будто почувствовал на себе взгляд. И мужчина пошёл мне навстречу. Уверенными, размашистыми шагами. Приближаясь, я приподнял руку, чтобы протянуть её для рукопожатия, и тут же получил профессиональный удар под дых.

Весь воздух из лёгких с шумным полустоном вышел наружу, и я согнулся пополам, схватившись за живот.

Рядом взвизгнула какая-то особо впечатлительная девица, и люди стали обходить нас стороной, косо поглядывая на происходящее.

— Сука, — хрипло пробасил, пытаясь выпрямиться.

Суржевскому к пятидесяти, а врезал так, как я на ринге от ровесников редко отхватывал.

Наверное, я за свою дочь дал бы больше.

Тряхнул головой, выпрямился, скрипя зубами, глубоко вдохнул и снова протянул ладонь.

— Даже спорить не буду. Заслужил.

Игорь Сергеевич пожал руку, приветствуя меня, и молча развернулся к выходу.

Всё ещё ощущая неприятные покалывания в области солнечного сплетения, едва поспевал за тестем.

— Я не буду спрашивать, что случилось, — заговорил Суржевский, выруливая на шоссе, — пока. Но, судя по тому, что происходит с моей дочерью, ты облажался по-крупному.

— Я ей не изменял.

— Не сомневаюсь, — быстро ответил Игорь, — иначе я бы не ограничился одним ударом.

Я кивнул. Охотно верю.

Странно, но в Москве зима больше похожа на зиму, чем в Швеции. В этом году всё через жопу.

До дома Суржевских недалеко, но уже через пять минут я начал нетерпеливо ёрзать на сидении.

— Как она? — поинтересовался, не отворачиваясь от бокового окна.

— Хуёво, — лаконично ответил тесть.

Я кивнул. Ожидаемо. Я бы вообще сдох. Но Маша сильная.

— Я не с пустыми руками, — он не спрашивал, но знаю, Игорь Сергеевич переживает. Он хочет, чтобы Маша поверила мне и перестала изводить себя. — У меня есть неопровержимые доказательства…

— Алекс, — раздражённо перебил Суржевский, — ты, блядь, не в суде. Ты можешь предъявить ей любые доказательства, но то, что она пережила, из памяти уже не вычеркнешь…

Сука. Знаю, он прав. Знаю, что уже никогда не будет так, как раньше. Я ещё ни разу не говорил с Машей, не видел её даже издали, но знаю и так, что моя девочка очень близко к сердцу восприняла произошедшее. Да и как иначе? Сука-Агата! Я готов был её разорвать, когда девка нагло врала мне в лицо, ещё не зная, что попалась… Умелая актриса. Обвела меня вокруг пальца с лёгкостью. Умная стерва! Такие бабы очень опасны… Ну ничего. Теперь у Агаты будет полно времени, чтобы тренировать своё сучье мастерство.

Я готов был выпрыгнуть из машины на ходу, когда увидел знакомую синюю крышу. Синяя. Как Машины глаза. Как те орхидеи, что так и валяются в мусорном ведре.

Стоило лишь машине затормозить, я буквально выбежал наружу, не забыв прихватить рюкзак с бумагами.

— Погоди, спринтер! — окликнул меня Суржевский. — Не спеши.

Я закатил глаза и повернулся к Игорю, который неторопливо двигался в мою сторону.

Он встал напротив и, едва заметно ухмыляясь, уставился на меня. А потом усмехнулся и чуть слышно сказал:

— Дети.

И уже громче добавил:

— Когда я говорю, что Маше плохо, я именно это и имею ввиду. Дочке, похоже, кажется, что она справляется, но нихрена подобного. Она стала какая-то… ненастоящая. Глаза совершенно пустые…

Слова Суржевского резали по живому. Бедная моя малышка… И это моя вина! Больше всего на свете я старался оберегать её от всех неприятностей… И именно эта бережливость и трепетное отношение сыграли с нами злую шутку. Я сам. Я сам стал самой страшной её бедой. И я всю жизнь буду винить себя.

— Даже когда Маша улыбается, она остаётся пустой. Глаза совершенно безэмоциональные. Даже цвет поменяли. Тусклые стали, пиздец. Иногда кажется, что это вообще не моя дочь. И это очень страшно, Романов. И если ты это сейчас же не исправишь, — Суржевский нахмурился, и, кажется, из его ноздрей пошёл пар, — я отрежу тебе яйца.

Я коротко кивнул и побежал к крыльцу, а в спину донеслось:

— Дети ложатся спать через полчаса, звукоизоляция в доме хорошая.

В холле и гостиной никого не было. Наверное, Алиса готовит малышей ко сну. Поэтому я совершенно беспрепятственно поднялся по лестнице. У двери в комнату Маши… в нашу комнату в доме тестя… замер.

Она там. Маша совсем рядом. В паре шагов от меня. От желания дотронуться до жены буквально затрясло руки. Просто ощутить мягкость её кожи. Прокатить между пальцами шелковистые пряди волос. Просто посмотреть на мою девочку.

Задержал дыхание и приоткрыл дверь в комнату.

Вот она. Взгляд сам за долю секунды нашёл Машу в полумраке. Стоит у окна…

Перехватило дух. Невероятная. Волшебная. Сказочная девочка.

— Я не сплю, Алиса, — сообщил её голос. — Думаю, не получится поехать в магазин в выходные…

Маленькая… Такая маленькая и хрупкая. Кажется, может сломаться от лёгкого ветерка.

Но нет. Вот она. Пережила невероятный шторм… Который устроил я сам.

Тихо зашёл в комнату и прикрыл дверь за собой.

Сердце стучало как бешеное. Я боялся шагнуть. Боялся пошевелиться! Казалось, это мираж. Малейший шум — и он развеется.

— Нет, — едва расслышал и нахмурился. А потом громче: — Нет, нет, нет.

Маша обернулась, и в её глазах я увидел страх…

Страх и панику.

Господи, что же я наделал…

— Маша, — прохрипел, шагнув вперёд и протянув руку.

— Нет! — громко крикнула жена, пригвоздив меня к месту. — Нет! Нет!

Она резким движением спрятала лицо за собственными ладонями и забормотала, мотая головой:

— Это сон… это сон. Я просто сплю…

— Маша, — вновь предпринял попытку обратить на себя внимание.

— Нет! — снова прокричала, не отрывая ладони от лица. — Уйди. Уйди, пожалуйста. Я сплю…

Что это, мать твою? Истерика? Паника? Сейчас истерика начнётся у меня, блядь!

Она боится меня! Маша меня боится!

Жена начала всхлипывать и громко прерывисто дышать, пугая меня до чёртиков. А в темноте казалось, будто я попал в фильм ужасов. В свой самый страшный кошмар… Маша до ужаса меня боится…

— Нет… — жена продолжала сумбурно бормотать. — Уйди. Нет. Я сплю…

— Блядь! — громко выругался и вышел в коридор, хлопнув дверью.

Прижался спиной к стене и медленно сполз на пол, вцепившись руками в волосы.

Впервые в жизни я близок к панике. Я не знаю, что мне делать…