Глава 19 Будущее прошлое

Твою мать, расслабился совсем.

Совершенно вылетело из головы, что бабушка уехала к тётке, и будить меня будет некому. Младший брат — судя по всему, встал, тихо оделся и свалил в школу, даже не толкнул. Вот же мелкий засранец.

Я бы его, конечно, в «той» жизни дал бы подзатыльник за это , а в этой — ещё даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться. В «той» мы сошлись только когда оба повзрослели. Виделись по праздникам, созванивались раз в месяц, говорили ни о чём — так, для галочки. Нормально. Но далеко. Надо исправлять. Только непонятно — с чего. Ему девять лет, он живёт своим миром, я — своим. Точки входа пока не вижу.

Проснулся только когда входная дверь гулко хлопнула. Глянул на часы — утро было безнадежно потеряно. Ни английский повторить, ни отжаться. Чёрт. И почему не поставил будильник?

Хотя — понятно почему. Пришёл поздно. Полночи кошмары мучили. Лёг под утро.

Ладно. Лишний час сна — тоже ресурс. Злиться на себя смысла нет. Зафиксировал, идём дальше.

Наскоро бухнул в тарелку вчерашней гречки, залил холодным молоком, закинул сверху три пирожка с рисом, яйцом и луком — бабуля напекла. Умница.

Сверяясь с расписанием, начал кидать книжки в дипломат. Уродский пластиковый сундук — не сумка, а портативный гроб для учебников. Но свои плюсы есть: книги лежат ровно, не мнутся, тетради не рвутся.

Открыл ящик, где заначка и домашние тетради.

И наткнулся взглядом на пачку японских фломастеров.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пластиковый пенал. Яркая переливчатая вставка — радуга над горой Фудзи, мелкие буквы, которые я не читаю, но которые всегда казались красивыми.

Привет из прошлого.

Я помнил, как их покупал. В «той» жизни полгода экономил на школьных обедах — брал только стакан компота и булочку за три копейки, остальное откладывал. Хотел подарить Ленке на 8 Марта. Продумывал, как скажу, что именно скажу. Репетировал перед зеркалом — дурак малолетний.

Потом постеснялся. Засунул с глаз подальше. 8 Марта прошло. Ленка получила от кого-то гвоздики и ни о чём не догадалась.

Я усмехнулся своей тогдашней наивности. Тогда казалось, что самое страшное в жизни — это не суметь подарить фломастеры.

Закинул пачку в дипломат. Пригодятся. У нас с Ленкой теперь совсем другой разговор.

Вылетел из подъезда, завернул за угол на полном ходу — и чуть не сбил её.

Ленка стояла, нахохлившись, как замёрзший воробей.

— Ну ты и спать, Пахомов! — буркнула она вместо приветствия. — Брат твой ещё минут десять назад прошёл.

Мордашка у неё была помятая, но выглядела она всё равно неплохо. Благородная бледность шла ей — придавала какую-то драматическую утончённость,

— Здорово, алкоголик, — усмехнулся я. — Если совсем плохо — можем подняться. Родителей нет, похмелю по-быстрому.

Ленка позеленела. Замотала головой так интенсивно, будто я предложил ей прыгнуть с крыши.

— Понял, — кивнул я, шагая в сторону школы. — Вчерашний коктейль — штука убойная. Башка трещит, сам чувствую. Но утро есть утро. Цена, Лен. Как и всё остальное в жизни.

— Слушай, Пахомов, не борзей! — Ленка резко остановилась, набрав в грудь воздуха. — Если я вчера и... и если я тут стою как дура и тебя жду — это ещё ничего не значит!

Я смотрел на неё и невольно улыбался. Красивые девчонки никогда не извиняются первыми. Зачем, если мир и так подстраивается. До поры.

— Так, Лен, опаздываем. Если что хотела сказать — говори. Или пошли уже.

— Да пошёл ты, Пахомов!

Она развернулась и бодро зашагала к школе.

Я перешёл дорогу и пошёл параллельно — по другому тротуару, на расстоянии.Зачем объяснять.

— Пахомов, ты чего так медленно тащишься?

Я обернулся.

Юля. Та самая, которая в своё время просветила меня насчёт англичанки- репетитора .

Догоняла меня мелкими быстрыми шажками, портфель подпрыгивал на плече. Щёки розовые от холода, очки слегка запотели — только что из тепла.

— О, привет, Юль. Да, утро не задалось.

Я покосился на удаляющуюся спину Ленки. Прибавил шагу.

— Слушай, — сказала Юля, пристраиваясь рядом. — Я насчёт репетиторства. Ты не сердись на маму. Она сказала — даже узнавать не будет.

— Да брось. Всё нормально. Я уже другие варианты нашёл.

— Правда? — она бросила на меня быстрый взгляд поверх очков. — Ну и слава богу.

Помолчали. Потом она всё-таки добавила — видно, её эта тема не отпускала:

— Понимаешь, тут же всё по знакомству. А репетитор — это ж деньги.. Мама говорит, это как бы незаконно. Она связываться не хочет.

Я кивнул.

— Правильно не хочет. С таких вещей у серьёзных людей серьёзные неприятности бывают. Мама твоя умная.

— Она в горисполкоме работает. Много слышит.

Я кивнул ещё раз. Мамы в горисполкоме в 85-м — это хороший компас. Даже если пока непонятно, куда он показывает.

Мы шли молча секунд десять. Потом я спросил — просто чтобы заполнить паузу, а может, потому что глаголы в голове не шли:

— Юль, объясни. Зачем они везде суют это «it»? «It is raining». Дождь идёт — и всё. Зачем «it»? Что за подлежащее, которое ничего не значит?

Юля остановилась. Посмотрела на меня с лёгким удивлением. Потом засмеялась — коротко, искренне.

— Учительница говорит — не ищи логику. У них так принято, у нас — иначе. Запоминай как есть.

— А ты сама как думаешь?

Она на секунду задумалась. Очки съехали на кончик носа — поправила.

— Ну... они, наверное, любят, чтоб у предложения всегда что-то было в начале. А у нас и без начала нормально — «Дождь идёт», и всё понятно. Языки просто разные.

— Логично.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать, — как смотрят люди, которые слышат от тебя что-то чуть более взрослое, чем ожидали.

— Странный ты, Пахомов.

— Все так говорят.

— Все — это кто?

— Неважно. Куча народу.

Она фыркнула. Не стала допытываться.

Мы шли и разговаривали. Про английский. Про то, правда ли в немецком ещё сложнее — Юля уверяла, что правда, у них там артикли три, и каждый по шесть форм. Про то, можно ли вообще выучить язык, не побывав в той стране.

Юля говорила коротко и по делу. Не красовалась, не набивала цену. Из тех, кто сначала думает, потом открывает рот.

С ней было хорошо идти. Не надо ничего держать — ни позу, ни дистанцию, ни лицо. Лена — это спектакль. С Леной всегда сцена, всегда публика, всегда свет рампы. А с Юлей — просто дорога в школу.

Я не заметил, как кончились дворы, потом перекрёсток, и мы уже у школы.

Звонок ударил резко,

Мы переглянулись — и рванули бегом.

Про Ленку я вспомнил только у дверей класса.

Она стояла там, прислонившись к стене, — с видом человека, который давно всё понял, смирился и теперь молча ждёт конца света. Специально ждала. Чтобы я подошёл, увидел, прочувствовал.

Наши взгляды встретились. Она медленно перевела глаза на Юлю. Многозначительно.

А Юля, проходя мимо, махнула мне рукой — быстро, по-свойски, — сказала «пока» и скрылась в своём классе. Лену она не заметила.

Я сделал вид, что не заметил. Вошёл в класс первым, сел, достал тетрадь, открыл на нужной странице.

Вылетая из школы на тренировку, я на ходу лихорадочно шарил по карманам — завалялись ли две копейки? Надо было позвонить Кате из автомата, договориться ещё об одном дополнительном уроке.

Все мысли о репетиторстве вылетели из головы, когда я наткнулся на них.

Возле крыльца стояло трое.

Фофан — тот самый урод, который тряс деньги с мелюзги неделю назад. Лицо, не облагороженное интеллектом ни разу в жизни, светилось самодовольством мелкого хищника,Табаки твою мать.

Рядом — здоровый лоб под два метра, лет двадцати, со взглядом человека, которого жизнь уже хорошо пожевала . Лом. Видимо, старший брат — похож, только крупнее и явно тоже не блещет .

И третий.

Невысокий. Крепкий. Азиатские черты. В нашем городе корейцев хватало, этим никого не удивишь. Но этот выделялся. Взгляд умный, холодный, абсолютно непроницаемый. Хрен ты что прочитаешь по такому лицу. Настоящий покер-фейс.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось быстро-быстро — адреналин разошёлся по телу за секунду. Я мгновенно расставил метки: Фофан — шелупонь, инстинкты без мозгов. Лом — танк, его работа давить массой. А вот кореец — реальная угроза. Тот, кто думает. Тот, кто решает.

С такими или договариваются, или гасят первым. Другого варианта нет.

— Ты, что ль, моего брата избил? — прохрипел Лом, делая шаг ко мне.

Глаза налитые кровью — мутные, пустые, опасные именно своей пустотой. Такой и нож воткнуть может не задумываясь. Не из злобы — рефлекс сработал. Мозгов нет, только реакция.

Он оглянулся по сторонам — не из страха, из привычки.

— Пошли-ка, поговорим...

И тут моё лицо само собой начало улыбаться.

Этому учили в той жизни — ребята бойцы пограничной службы с реальным опытом из Иерусалима. Улыбка сбивает с толку. Террорист , идущий на тебя с ножом, видит улыбку — и на долю секунды зависает. Почему он не боится? Что он знает такого, чего не знаю я? Эта секунда — твоя.

Я смотрел в мутные глаза Лома и скалился. Тело пружинило — ноги чуть согнуты, вес вперёд, руки расслаблены. Только снаружи.

Кореец за его спиной чуть прищурился. Он, в отличие от Лома, что-то считал. Анализировал.

Вот это было страшно.

Не Лом с его мутными глазами. Этот — с умными.

— Вас трое, я один. — Я не шелохнулся. — И что? Брата твоего я избил за дело. Он с малышни у кинотеатра копейки трясёт. С моего брата в том числе. Ещё раз тряхнёт — ещё раз огребёт.

Лом дёрнулся. Не привык к такому отпору. Замахнулся — я подобрался для контратаки — но он снова зыркнул по сторонам и медленно опустил руку. Соображает всё-таки.

— Ты чё, борзый такой?

— Нормальный.

— Спокойно, — подал голос кореец.

Он вышел из-за спины Лома — медленно, без суеты. Встал рядом, сложил руки. Не угрожающе — просто поставил себя.

— Ты ж возле «Восхода» часто ходишь? — сказал он почти дружелюбно. — Мы тебя там вычислим. Не сейчас — так потом. Понимаешь?

Я смотрел ему в зрачки. Не отводил. Нельзя.

— Ловите. А я буду ловить вас. По одному. «Восход» — место людное, вам там работать, мне — вас там ждать. Идёт?

Лицо корейца пошло красными пятнами. Первый раз за всё время мелькнуло что-то — злость, которую он не успел спрятать.

— Да ты ох...ел вообще, чёрт!

— Прикрываешь этого козла? — я кивнул на Фофана. — Это твой уровень?

Короткая пауза. Нехорошая.

— Ты мне предъяву катишь? — тихо спросил кореец.

— Ага. Сразу после твоего «вычислим».

Я шагнул вперёд. Сократил дистанцию. Контролируемо, без суеты.

— Хочешь по понятиям? Давай. Ты и я. За угол. Твои стоят здесь и не дёргаются. Идёт?

Сказал ровно. Продолжал улыбаться.

Снаружи — тишина. Внутри — колотится так, что в ушах стоит.

Кореец молчал. Переваривал.

а рядом проходили одноклассники и даже пара парней с тренировки. Все видели, что разговор идёт на тонах. И все встали поодаль. Не чтобы помочь — чтобы посмотреть.

Бесплатное зрелище. Интернета нет, телевизор скучный — вот и ждут, как Пахомова будут месить.

Их пассивные взгляды бесили сильнее, чем кореец с Ломом. Адреналин жёг изнутри, руки чуть подрагивали. Но злость на зрителей была сильнее страха. Этим я и держался.

— Игорь, что случилось?

Лена.

— Ничего, Лен. Иди домой.- сказал я не отрывая взгляда от корейца

Она не послушалась. Разумеется.

Шагнула вперёд — мимо меня — и встала между нами. Физически, буквально, между мной и тремя подонками, один из которых только что предлагал выйти за угол.

Твою мать.

Только этой защитницы мне не хватало.

— Цой, — сказала она спокойно, как знакомому. — Что надо?

Кореец посмотрел на неё. Что-то в нём сдвинулось — едва заметно, но я увидел.

— Тебе какое дело, Лена?

Голос его стал другим. Не мягче — но другим. Что-то вроде уважения. Или осторожности.

— Он мой... — она запнулась на долю секунды. — Мой парень.

— А-а, — протянул Цой. — А Арсен?

— Арсен — не твое дело. Понял?

Цой помолчал. Потом:

— Он Фофана избил у кинотеатра.

— Давно пора было, — отрезала Лена. — Фофан малышей трясёт, учителя скоро в милицию стукнут. И пойдёт он, родной, на малолетку. Тебе оно надо?

Тишина.

Цой оглянулся на Лома. Потом на Фофана — что он уже не такой радостный .

— Ладно. — Цой усмехнулся, уже без злобы, почти устало. — Хрен с ним. Если он твой «парень»... Фофана больше не трогай. Договорились?

Я пожал плечами.Не такой финал я ожидал

Цой развернулся и пошёл. Лом зыркнул на меня с выражением «отложил на потом» — и потопал следом. Фофан к этому моменту уже технично испарился. Где он был — там стало пусто.

— Лена, какого чёрта ты влезла?!

Я был зол. Не на неё — на ситуацию. На то, что мне понадобилась она. На то, что я не справился сам.Меня потряхивало

Она повернулась, подошла почти вплотную. Голос тихий, но чёткий.

— Дурак ты, Пахомов. Хочешь, чтобы они тебя подрезали?

— Я бы справился.

— Справился. Может. Один раз. А потом они дождались бы тебя за углом вчетвером. Или шестером. У них времени навалом. Им терять нечего. А тебе?

Я молчал.

— Цой — мой двоюродный. У меня мама русская, папа — наполовину кореец. Цой — сын дядьки по папе. С детства его знаю. Только последние пять лет он на малолетке был. Теперь вот вернулся, подминает Лома и всю их шарагу.

— Не думай с ними играть по их правилам, — сказала она. — Ты умнее. Значит, или найди другой путь, или просто обойди.

Она стояла так близко, что я видел каждую крапинку в её глазах. Зелёных. С рыжинкой по краю.

— Откуда ты знаешь, что я умнее?

— Догадалась. — Она чуть усмехнулась. — Ну что, домой? Математику надо ещё учить.

Вот же лиса.

На тренировку я безнадёжно опоздал. Тренер терпеть не мог опозданий. Ладно — Лена разрулила красиво, я бы, честно говоря, не факт что вышел из этой истории целым.

И ещё одно: «Арсен — прошлое». Она сказала это публично. При Цое, при Ломе, при зрителях. Это уже не слова — это событие. Она закрыла одну дверь. И, кажется, открыла другую. За меня.

Надо будет обдумать. Потом. Сейчас — идти.

— Пошли, — я усмехнулся. — Мне тебе подарок надо отдать.

— Подарок? — Ленка мгновенно преобразилась. Только что стояла воительница — а теперь обычная девчонка с горящими глазами. — Мне?! Давай!

Тут же протянула руку.

— Дома. Пошли.

Двинулись в сторону дома. Через минуту она буднично всунула мне свой тяжёлый портфель.

Я посмотрел на неё.

Она пожала плечами с видом полной невинности.

— Ну а что? Я же девочка.

В квартире Ленка чувствовала себя как рыба в воде.

По-хозяйски скинула модельные сапоги у порога — не спросив, просто скинула, как будто так и надо, — влезла в мои тапочки, где-то 36-й в мои 44, и устроилась за столом с видом человека, который пришёл не первый раз . Огляделась. Молча оценила стопку учебников, гирю в углу, карту мира на стене с карандашными пометками. Ничего не сказала — но я видел, что всё зафиксировала.

Когда я выложил перед ней японские фломастеры, она затаила дыхание.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пенал. Гора Фудзи на вставке.

Но настоящий шок случился, когда я взял лист бумаги и за пару минут набросал несколько голов в стиле манга. Большие глаза, чёткие линии, минимум штрихов — и лицо живое.

Ленка смотрела молча. Потом перевела взгляд на меня. Потом снова на листок.

— Откуда ты это умеешь?

— Долгая история.

— Ты всегда так говоришь.

Я пожал плечами.

В «той» жизни я увлекся рисованием поздно — когда уже незачем было торопиться. Сначала это была просто борьба с надвигающимся отуплением и попытка убить лишнее время. Потом затянуло. Освоил графические редакторы, научился делать наброски, которые скармливал нейросетям для генерации кадров.

Мы с внучкой Анечкой каждое воскресенье делали свои мультфильмы. Про принцесс и единорогов, про космических рыцарей, про девочку, которая умела разговаривать с морем. Я отвечал за визуальный ряд и логику, она — за сценарии. Ей было семь лет, и её сценарии были жуткой отсебятиной. Я никогда не правил.

Потом она выросла. Стала программистом. Специализация — 4D-визуализация, рекламные технологии: сложный код, математические модели, рендеринг в реальном времени, о котором в 85-м году не мечтали даже в закрытых НИИ. Её картинки жили в пространстве, реагировали на движение, дышали.

Иногда я думал: может, всё началось с тех воскресений. С принцесс на экране. С деда, который рисовал плохо, но с удовольствием.

Я встряхнул головой. Сейчас — не то время для этих мыслей.

— Смотри, — я протянул Ленке один из фломастеров. — Вот база. Глаза строятся так: сначала окружность, потом радужка — большая, почти до верхнего века. Блик — маленький, в правом верхнем углу. Реснички сверху — жирные, снизу — лёгкие. Попробуй.

Она взяла фломастер осторожно, как что-то хрупкое. Наклонилась над листом.

Первая попытка вышла кривовато — один глаз больше другого, блик не там. Она поморщилась.

— Ещё раз, — сказал я. — Не торопись. Рука должна идти уверенно, даже если линия не та. Неуверенная линия всегда хуже неточной.

Она попробовала ещё раз. Лучше.

Ещё — совсем хорошо.

— О, — выдохнула она тихо. Сама себе, не мне.

— Я же видел, что ты в тетрадках постоянно что-то черкаешь, — сказал я. — Вот тебе инструмент. А дальше — карты в руки. Платья, украшения, скафандры, хоть крылья. Что хочешь.

По тому, как она вцепилась в бумагу — я понял, что попал в точку. Не в подарок. В неё саму. В то, что она давно хотела делать, но не знала, с чего начать.

Чтобы не тратить чистые листы, я сунул ей альбом младшего брата — тот всё равно калякал там только танки. Сам сел за английский учебник.

Пока она рисовала, я читал — или делал вид, что читаю.

На самом деле смотрел в текст и думал про Анечку. Про то, как странно устроено время. Я учу эту девчонку рисовать то, что станет мейнстримом только через тридцать лет. Используя опыт, который получил в попытках сохранить рассудок на старости лет. А здесь, в огромной стране на краю мира, казавшейся мне далёким прошлым, всё было так реально: пахло бабушкиными пирожками и чуть — духами «Пуазон» от Ленки. За окном — конец марта, во дворе орут воробьи.

Моя последняя любовь , внучка, ещё не родилась. Там ей было двадцать пять. Здесь её нет — нигде.

А мать моего первенца — та, с которой я встречусь через пять лет, в девяностом, когда приду на первый курс экономического после армии, — она сейчас живёт в Крыму. Ей пятнадцать. Она пока даже не знает, что однажды поедет в Хабаровск на студенческую практику. И что там её будет ждать высокий парень со второго года обучения, которого тоже ещё как бы нет — потому что этот парень сейчас сидит в этой комнате, встречается с другой девочкой и думает совсем о другом.

И её отец, мой первенец, появится только через семь лет. А появится ли?

Это и был самый страшный вопрос.

Если я сейчас сверну с той дороги — пойду не в армию, учится не в экономический, а в мед, не в Хабаровске, анапирмер в Москве — мы с ней просто не пересечемся. Никогда. И Анечки не будет. И тех воскресений не будет. И тех мультфильмов про принцесс.

От этой мысли холодело внутри..

Но тут же подкатывало и другое: а если я пойду той же дорогой — я же прихожу к ней уже другим. Я знаю наперёд всё, что с нами случится: рождение сына, переезды, работу, 98-й год, крики по ночам, отъезд. Я буду любить её — да. Но буду ли любить вслепую? Как в первый раз? Или всегда буду знать?

Я не успел додумать. Потому что за окном также орали воробьи, в комнате пахло бабушкиными пирожками и духами «Пуазон» от Ленки, а сама Ленка сидела в метре от меня, склонившись над альбомом, и была — здесь. Настоящая. Живая. С тёплыми губами, которые я ещё не целовал.

Эта — точно была. В отличие от тех двоих, которых, может быть, теперь и не будет никогда.

Глухая тоска подкатила снизу, из живота. Я встал и пошёл на кухню — готовить чай. Просто чтобы двигаться.

Бабушка ещё не вернулась, но на столе высилась гора её фирменных пирожков — с рисом, яйцом и луком. Она всегда готовила с запасом. На случай, если придут. Всегда приходили.

Пока возился с чайником, зазвонил телефон.

— Игорь Геннадьевич? — раздался официальный голос.

— Да, — ответил я машинально.

И сразу прикусил язык.

По нынешнему возрасту так отвечать рановато. В Израиле — там вообще никто по имени-отчеству не называл, там всё проще, по имени и без церемоний. А здесь — семнадцать лет, школьник, и «Геннадьевич» как-то само вырвалось. Старая память.

— Поступила заявка на работу, — продолжил голос. — Вы оставляли данные. Нужно принести справку о здоровье и прийти с родителями по адресу: Шевченко, восемнадцать.

Поблагодарил, положил трубку.

Шевченко, восемнадцать. Клуб СКА. Армейцы.

Значит, всё-таки дядя Сергей нашёл мне место. Говорил — найду, и нашёл. Слово держит. Это хорошо. Это правильный задел. Армейский клуб — это что-то новое. А именно новое мне сейчас и нужно.

Я вернулся в комнату с чаем и пирожками.

Ленка рисовала. Не просто черкала — работала. Склонилась над альбомом, фломастер двигался уверенно, язык чуть прикушен от сосредоточенности. Тетрадь уже была заполнена длинноногими фигурами в невероятных нарядах — что-то среднее между советской модой и фантастикой, которую она никогда не видела, но, кажется, чувствовала.

Для 85-го года её эскизы выглядели как вызов всей советской лёгкой промышленности.

Я поставил перед ней чай. Она даже не подняла головы.

— Лен.

Ноль реакции.

— Лена.

— М?

—Еш и надо математикой заниматься. Час до английского осталось.

Она подняла глаза с трудом — как человек, которого вытащили из воды. Взгляд туманный, отсутствующий. Мир за пределами альбома явно казался ей менее настоящим.

— Ты вообще куда собираешься поступать? — спросил я, пока она возвращалась в реальность.

— На бухгалтера, — она пожала плечами. — Мама говорит, специальность надёжная.

— А модельером не думала? Смотри, как у тебя получается.

Она посмотрела на свои эскизы. Что-то мелькнуло в лице — быстро, как тень от облака.

— Где я и где...

— Не «где», — я легонько постучал пальцем ей по лбу. — Здесь. — Постучал ещё раз. — Вот здесь.

Она не улыбнулась. Резко отвернулась к окну.

В её силуэте появилось что-то другое. Не «королева Марго», не воительница. Что-то хрупкое, надломленное — как ветка, которую не сломали, но согнули.

— Мама болеет, — тихо сказала она. Почти шёпотом. — Куда я поеду.

Я прикусил язык.

Вот же. Лезу со своими советами. Расковыриваю рану.

В 85-м «поехать учиться» — это не просто решение. Это часто означало оставить семью без помощи. Если в доме беда — крылья подрезались сами собой. Тихо, без объяснений. Просто — нельзя, и всё.

— Извини, — сказал я. — Я не знал.

— Да всё нормально, — она быстро смахнула что-то с щеки и обернулась.

Уже другая. Опять та, которую знают все — прямая спина, поднятый подбородок. Корона сидела чуть криво, но сидела.

— Если тебе надо уходить — я сам...

— Нет, Пахомов. — Она перебила спокойно, без резкости. — Пирожки надо отрабатывать. Открывай учебник.

Пауза. Потом — чуть тише:

— И вообще. Странный ты.

— Это почему?

— Даже целоваться не полез.

Она приподняла бровь — вызывающе, с тем самым азартным огоньком, который у неё никогда до конца не гаснет.

Я медленно отложил недоеденный пирожок.

Ну ладно.

Я поцеловал её.

Губы у неё были тёплые — чуть жирные от бабушкиной выпечки, с привкусом лука и жареного теста. Это могло бы быть смешным. Не было. Было максимально реальным — здесь, сейчас, в этой комнате, в этом году, в этом теле, которое я постепенно перестаю считать чужим.

Я не торопился.

Поцелуй в семнадцать — это всегда куда-то: к следующему поцелую, к следующей ступеньке, к чему-то большему. Его не успеваешь поймать — пока думаешь, он воздушный .Он существует пока в него веришь.

Я целовал её так, как умеют целовать, когда уже знаешь: этот поцелуй может быть самим по себе. Не началом, не обещанием, не заявкой. Просто — поцелуем. Одним. Тем, который будет, а потом может и продолжения не будет — наверное в этом и есть сказка юности.

Она на мгновение замерла. Потом выпустила фломастер. Он покатился по столу и упал на пол. Мы оба не посмотрели.

Когда я отстранился — она сидела с закрытыми глазами ещё секунду. Потом открыла. Смотрела на меня молча. С тем выражением, которое я уже однажды ловил в её глазах — когда человек пытается понять: кто перед ним на самом деле.

— Пахомов, — сказала она наконец.

— А.

— Тебе точно шестнадцать лет?

Я усмехнулся.

— Открывай учебник, Лен.

Она ещё секунду смотрела на меня. Потом медленно наклонилась, подняла фломастер с пола. Положила на стол. Открыла учебник.

Я лежал в кровати, почти не чувствуя ног. Спина горела.

После английского были четыре часа смены на кондитерке, где меня перебросили в другой цех, и теперь я насквозь пропитался приторным, липким запахом фруктовой эссенции — казалось, даже простыня им пахнет.

Я отчаянно пытался зацепиться сознанием за этот день. Не хотелось просто провалиться в забытьё — тогда мгновенно наступит завтра. А ведь в сегодняшнем вторнике уместилось куда больше, чем обычный вторник должен вмещать.

Школа. Ссора с Ленкой. Наезд Лома и Цоя. Математика. Манга. Тот самый поцелуй. Потом английский с Катей. Потом кондитерка.

Всё — один день.

Неплохо. Очень неплохо.

Я плохо помню свои настоящие дни в том, первом восемьдесят пятом. Тогда я плотно пропадал в центре, у Олега. Те дни слились в одно мутное колесо из драк, поиска приключений на задницу, вечных проблем в школе и ругани с родителями. Я тогда не то что учебники — я даже книги в руки не брал, хотя они всегда были моей отдушиной. Всё было заброшено.

Значит, я поменялся.

А мир — ещё нет. Мир ещё верит в светлое будущее, смотрит по телевизору речи Горбачёва, не знает про 91-й, про танки, про дефолт, про то, как будут хоронить страну. Это пока моё преимущество.

Но где-то внутри зашевелился колючий вопрос: а где тот, настоящий Игорь? Он ещё здесь, или уже всё?

Я попробовал его окликнуть.

Мысленно — как зовут в пустую комнату, не очень надеясь, что кто-то откликнется.

Эй. Игорёк. Ты тут?

Тишина.

Только ветер за окном, да рядом ворочался во сне младший брат.

Никого.

Ни движения, ни тихого ворчания, ни того знакомого подросткового фона, который я всегда чувствовал в первые недели здесь. Как будто комнату, которая была закрыта, но обитаема, однажды проветрили и заперли совсем. Пусто.

Жаль, если исчез.

Это была его жизнь. Теперь она — моя, и с этим ничего не сделать.

И сон накатил — быстрый, тяжёлый, без сновидений. Как бывает после дней, в которых помещается слишком много жизни.