Глава 18 Кошмар

Ночью я проснулся так, будто кто-то толкнул меня в плечо.

В окно била яркая, холодная луна — заливала комнату призрачным светом, резала тени по углам, делала знакомые вещи чужими. Стол со стопкой учебников выглядел как чей-то ещё. Гиря в углу — тоже. Я повернулся на другой бок, закрыл глаза. Потянулся за сном.

Сна не было.

Рывком сел, потряс головой. И понял: вернулись кошмары. Те самые, из прошлой жизни — когда стало ни к чёрту со сном, и я просыпался в три ночи в холодном поту, заново проживая то, что давно должно было остаться в прошлом.

Оказывается, вместе с памятью я получил и это по наследству. Посттравматический синдром а-ля девяностые. В подарок к новому телу. Добро пожаловать, Игорь, в твою вторую жизнь — держи старые шрамы на новой коже.

Встал, стараясь не скрипеть половицами. Пробрался на кухню, сел на табуретку, уставился в темноту.Батареи шпарили и поэтому форточка была открыта.

Далеко слышался треск.. Амур ломал лёд — где-то там, за домами, невидимый, но слышимый: низкий гул, треск, тяжёлое движение воды подо льдом. Звук был древний, земной, неподвластный никакому году. В 1985-м он был такой же, как в 1885-м, и будет таким же в 2085-м, когда уже никого из нас здесь не будет.

Ветер гнул деревья во дворе. Где-то хлопнула форточка. Но здесь, на кухне, было тихо. Тепло. Тикали часы над холодильником — круглые, с чёрными стрелками, купленные, кажется, ещё при Брежневе. Капал кран — всё тот же, неиссякаемый, фоновый.

Вот это-то и было страшно.

Снаружи — весна, ледоход, жизнь, неумолимый ход реки. А внутри у меня — тишина. Тишина человека, который знает, что будет через пять лет. Через десять. Через пятнадцать. Который видел всё это изнутри и выбрался — потеряв больше, чем имел.

Страх был не острый. Не тот, что от ножа у горла. Другой. Глухой, утробный страх человека, который стоит в тихий летний день на вершине плотины и знает, что через несколько лет её прорвет. И он ничего не может сказать людям, которые купаются внизу. Они не поверят. Они живут. У них свадьбы, институты, первые работы, первые квартиры. А ты стоишь наверху и знаешь.

Я откинулся спиной к холодной стене и позволил себе вспомнить.

1995-й. Контора, куда я попал по большой протекции.

Бардак там царил сказочный — бумаги не те, деньги не туда, люди не свои. Но дела шли по принципу «контора пишет, касса бьёт», и никто не хотел ничего менять. Зачем, если и так кормит? В те годы многие так жили — с ощущением, что если работает, то трогать грешно.

Три месяца я присматривался. Когда волосы встали дыбом от масштаба — начал потихоньку чистить эти авгиевы конюшни. Генеральный директор Паша — сынок богатого папика, получивший фирму на прокорм как дорогую игрушку — в дела почти не лез. Доверял мне. Я планомерно вышвырнул прилипал, подлиз, его друзей-собутыльников, которые числились в штате без должности и обязанностей, но исправно получали зарплату в конвертах. Вывел показатели на приличный уровень. Паша был доволен. Мне казалось, что я делаю всё правильно.

Мне всегда казалось, что я делаю всё правильно. До того момента, когда становилось слишком поздно думать иначе.

А потом я же эту фирму и похоронил.

Август 1998-го. Дефолт.

Я успел набрать товара на огромную сумму в долларах — расторговался удачно, всё шло в рост, рынок был как море в штиль. Кто тогда не брал в долг — тот считался дураком. А в один день всё легло. Не постепенно — в один день. Я остался с горой рублей, которые за неделю превратились в бумагу. Долги-то были валютные. Формально — минус, глубокий, чёрный минус. Но я работал, торговал остатками, крутился как мог, выбивал отсрочки, уговаривал, спорил, не спал, глотал кофе литрами — и в итоге вылез. Потеряв процентов десять. По тем временам это было почти чудом.

Только папаша Паши — тёртый калач с советским ещё прошлым, человек, — быстро разобрался, что к чему. Понял, кто на самом деле рулит бизнесом. И сколько я кладу в карман под видом «чистой прибыли».

Попытались наехать. Не в переносном смысле — в самом прямом. Подтянули братву. Двое крепких ребят в кожанках, с короткими шеями и длинной памятью, пришли ко мне в офис, сели напротив стола и очень вежливо объяснили, каким образом жизнь может измениться, если я не буду сговорчивым. Их лица я помню до сих пор. Одного звали, кажется, Витя. Он пах лосьоном после бритья «Шипр» и курил «Бонд». Второй молчал. Молчащий был страшнее.

Я тогда по краю прошёл. Продал машину — новую, только что купленную «японку». Поднял связи. Нашёл нужных людей, которые объяснили другим нужным людям, что со мной выгоднее договориться, чем ссориться. Выжил. Ушёл из фирмы на своих ногах, бездолгов, без пули в затылке, без паяльника.

Но осадок остался такой, что в три ночи выдёргивает из сна. До сих пор. В другом теле. В другой эпохе. В чужой комнате, где на столе лежат учебники по алгебре за десятый класс.

И вот тогда моя жена — обычно спокойная, во всём поддерживающая, никогда не давящая — сказала как отрезала. Мы валим с этой страны

Я сидел на кухне в 1985 году и смотрел в темноту за окном.

За окном трещал лёд на Амуре. Часы тикали. Кран капал.

Липкая досада поднималась откуда-то из середины груди. Тяжёлая, как свинец.

Вся моя нынешняя суета — школа, «Агдам», аляска, соревнования, Лена с её короной, Лиля с её голубым свитером, Влад с папой-старпомом, коктейли из «Мартини» и «Черри» — всё это сейчас казалось бесконечно маленьким. Игрушечным. Мышиная возня в песочнице, пока снаружи над ней уже поднимается чёрное облако, которого никто, кроме меня, не видит.

И в этом была вся проблема. Вся моя мука.

С одной стороны — не хочется загонять малого в чёрное тело. Он имеет право на молодость. На портвейн на чужих кухнях, на драки у клуба, на девчонок с каскадом чёрных волос, на первые поцелуи, на глупости, на ошибки, которые потом будут вспоминаться как что-то тёплое. Загнать шестнадцатилетнее тело в режим выживания — это не жизнь, это прямая дорога к выгоранию. Я эту дорогу уже проходил. Знаю, куда она ведёт. В конце — палата с белыми стенами и капельница, вокруг которой ходят люди, которых ты больше не узнаёшь.

Но с другой стороны — это мой второй шанс. Единственный, о котором вообще можно мечтать. Мозги у меня не малолетки. Опыт — есть. Понимание — есть. И права снова просто ковыряться в носу, ждать у моря погоды и верить, что «как-нибудь обойдётся» — нет.

Не обойдётся. Я знаю.

Я смотрел в тёмное окно и чувствовал, как страх медленно превращается во что-то другое. В холодную, собранную злость. В ясность, которая приходит перед большим делом.

Впереди — окно. Узкое, конкретное, с датами. Как расписание поездов, которые обязательно пойдут, хочешь ты этого или нет.

1987-й — начало кооперативного движения. Первые законные частные деньги. Первая возможность делать своё дело без оглядки на статью УК. Туда надо успеть не как все — с нуля и вслепую, на голом энтузиазме. А уже с капиталом, с каналами, с людьми, с планом. Иначе затопчут свои же — те, кто такой же энтузиаст, только проворнее.

1991-й — распад. Это не метафора, это физика. Рвётся всё сразу: цепочки поставок, связи, рынки, законы, границы, валюты, армии, судьбы. В один год исчезает страна, в которой человек прожил сорок лет, и на её месте возникает пятнадцать новых, с новыми правилами, новыми деньгами и новыми хищниками. Кто к этому моменту уже стоит на ногах — поднимется на чужом падении. Кто только пытается встать — того сметёт волной.

1993-й — октябрь. Танки на улицах Москвы. Этого я касаться не буду никак и никогда — это не моё дело, не моя песочница.

1998-й — снова дефолт. На этот раз я буду по другую сторону. Не с горой рублей и валютными долгами. С валютой и рублёвыми долгами. Разница — как между утопленником и тем, кто смотрит на него с берега. Жестоко? Да. Но я уже один раз был утопленником. На добровольных началах больше не пойду.

Я понимаю, что девяностые — не для всех были ужасом. Кто-то поднялся. Кто-то даже кайфовал. Молодые, наглые, без страха — они влетели в эту эпоху как в распахнутое окно. Но для меня — это чувство как у попаданца в канун сорок первого года. Когда ты сидишь в кафе, пьёшь лимонад, слушаешь радио с бодрым репортажем с физкультурного парада — и знаешь, что через три недели начнётся то, от чего не оправится ни твоё поколение, ни следующее. Знаешь — и не можешь сказать. Потому что либо не поверят, либо упекут.

Тогда, в той жизни, мы входили в этот кошмар постепенно. Привыкали шаг за шагом — сначала пустые полки, потом талоны на масло и сахар, потом гиперинфляция, потом зарплата раз в три месяца, потом стрельба в городе как обычный фоновый шум, потом знакомые, которые «поехали в Москву» и не вернулись. Каждый следующий шаг казался чуть хуже предыдущего — но только чуть. Лягушка в кастрюле. Вода нагревается медленно, и ты не замечаешь, когда становится поздно выпрыгивать.

Сейчас я вижу всё сразу. Из 1985-го — как с высокой точки. И это совсем другое ощущение. Не постепенное погружение. Падение с известной высоты в известную яму — с точной датой, с точным сценарием, с точным списком тех, кого не станет.

К этой яме нужно быть готовым.

И готовиться надо сейчас. Пока тихо. Пока вокруг ещё звучит Modern Talking, ходят трамваи по расписанию, и люди верят, что государство их накормит, выучит, похоронит.

Я встал, подошёл к окну.

Весна идёт. Хочет она того или нет.

Я постоял минуту, глядя на луну, на тени, на пустой двор. Потом вернулся к табуретке, сел, положил руки на стол и стал думать — методично, без паники, как думают люди, которые уже всё прожили один раз и знают цену суете.

Первое. Деньги.

Копить рубли — идиотизм, они сгорят дважды: в 91-м и в 98-м. Копить товары — глупо, они либо испортятся, либо обесценятся. Копить золото — можно, но мало и тяжело. Копить валюту — реально, но её негде взять законно и негде держать безопасно. Значит, нужны каналы: доступ к импорту, к обмену, к людям, у которых уже есть. Влад — первая точка. Не единственная и не главная. Просто первая. Посмотрим, что будет. Не торопить. Не жадничать. Не показывать, что это важно.Но надо сбрасывать валюту за бугор. Биржа это вариант .

Второе. Английский.

Язык — это не образование, это инструмент. К 91-му он должен быть рабочим. Не школьным, на уровне ,рабочим — чтобы вести переговоры, читать контракты, понимать техническую документацию. В 91-м в этот язык хлынут все, у кого есть голова. Кто придёт уже готовым — получит фору в годы. Кто начнёт учить тогда — будет вечно вторым.

Третье. Здоровье.

Тело — единственный актив, который нельзя купить за деньги. Ни за какие. Гиря, бокс, режим, сон, еда. Не фанатизм — дисциплина. Разница принципиальная. Фанатизм ломает. Дисциплина строит. В девяностые здоровье понадобится не для марафонов. Для того, чтобы выдерживать стресс, не спать трое суток, когда надо, и не сломаться. Выдержать — значит выжить.

Четвёртое. Люди.

Влад — один. Федя — другой. Олег — третий. Каждый из них что-то умеет или что-то имеет. Пока непонятно — что именно понадобится и от кого. Но связи — это не дружба. Это инфраструктура. Дружба — это для души. Инфраструктура — для дела.

Пятое. Не сгореть.

Самое трудное. Самое важное.

Малой внутри — он имеет право на жизнь. Он имеет право на то, чтобы влюбиться, поссориться, помириться, напиться с пацанами, прогулять первый урок, получить двойку, поцеловать Лену на остановке, ревновать к Арсену, мечтать о глупом. Он — не ресурс. Не инструмент. Не биологическая оболочка для моего опыта.

Если я задавлю его — весь этот план не стоит ничего. Я просто проживу вторую жизнь так же, как первую: в вечной гонке, в вечном «ещё чуть-чуть — и выдохну», в вечном откладывании жизни на потом. А потом наступит момент, когда я снова проснусь в семьдесят лет на больничной койке, и пойму, что опять не жил. Только считал.

Я — не тюремщик. Не надзиратель.

Моя задача — не прожить его жизнь за него, а помочь ему пройти через то, через что я уже прошёл, с открытыми глазами. Чтобы он остался собой. Чтобы в нём осталось то, чего во мне уже не было к концу первой жизни — живость, наивность, способность удивляться, верить, надеяться.

Это труднее, чем заработать все деньги мира. Но без этого всё остальное — бессмысленно.

Я сидел посмотрел на часы.

Начало четвёртого.

Завтра — школа, английский, тренировка. Нормальный день семнадцатилетнего пацана. С гирей в углу, с Леной, которая утром позвонит и, может быть, даже извинится, с Федькой, с синяком на скуле, с учебником по алгебре, который так и не выучен.

Нормальный день.

Я встал, ополоснул лицо холодной водой прямо над раковиной, вытерся краем полотенца. Постоял секунду, глядя в зеркало над мойкой. Оттуда смотрел семнадцатилетний парень с синяком на скуле, с тёмными глазами, в которых сидели два человека одновременно. Оба молчали.

Пошёл обратно в комнату. Лёг. Закрыл глаза.

Кошмары не вернулись.