Глава 21 Дела печальные

Бум! Бах! — тяжелый борец впечатал напарника в ковер, но тот, словно резиновый, тут же пружинисто вскочил и снова пошел в клинч. Я наблюдал за этим из угла зала, опершись на швабру, и чувствовал, как по спине пробегает холодок.

Нда, что-то я в своей прошлой жизни упустил. Как-то не доводилось мне выходить на спарринг с классиками или вольниками. В Израиле крав-мага — это база: удары, болевые, жесткое джиу-джитсу, бокс. Всё направлено на то, чтобы вырубить и убежать. Но вот борьба... Если такой крепыш весом под центнер вот так уронит меня на асфальт — не факт, что я вообще встану. Отработав броски, они перешли на проходы в ноги. Тут я мысленно поставил галочку: «Ладно, это я тоже умею встречать».

Я потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и глянул на часы. До конца смены еще час. Вливание в коллектив СКА прошло, прямо скажем, на «хорошо». На меня посмотрели, оценили невозмутимый вид и решили: с одной стороны, пацан наверняка блатной, раз его сюда в шестнадцать лет устроили, а с другой — должность у меня простая: принеси-подай, иди на... не мешай. Гоняли по делу: маты перетащить, штанги протереть, сетку натянуть. За сигаретами не посылали — и на том спасибо.

Мой непосредственный босс, дядя Гриша, чью должность я так до конца и не определил (то ли второй завхоз, то ли старший техник по починке всего на свете), мужик был дельный. Потаскав с ним в субботу железо, я понял: план по ОФП я тут выполняю с лихвой. А вот с боксом выходила печаль. Два рабочих дня в библиотеке и зале аккурат выпадали на дни тренировок бокса .

Как-то я этот момент не продума— проворчал я про себя.

Деньги — это, конечно, прекрасно, но арифметика жизни складывалась криво. Час туда, час обратно — итого два часа в день в транспорте. Ладно, если брать с собой учебник английского, время можно компенсировать. Но суббота и воскресенье вылетают из обоймы напрочь. Ленка, когда я ей сказал, что наши свидания теперь под вопросом из-за работы, губы не надула, но взгляд стал подозрительно задумчивым.

Где мой положенный досуг? Где «культурный отдых»? Это, конечно, шутка, но в каждой шутке есть доля правды. Если из всех плюшек в этой затее будут только деньги, то надо срочно что-то мутить параллельно. Скоро экзамены, а там и лето. А на лето у меня планы были Наполеоновские.

Я хотел поработать где-нибудь по-серьезному месяца два. И вот как мне через три месяца заявить Антонине Павловне: «Давайте мне отпуск, я в шарашку записался»? В шарашку... в стройотряд или какую-нибудь полулегальную артель.Так еще там же очередь из мужиков на годы вперед! А я такой приду: «Здрасьте, мне шестнадцать, руками делать ни хрена не умею, но я толковый, возьмите меня».Тоже вопрос.

— Игорь, хорош ворон считать! — зычно крикнул дядя Гриша из другого конца зала. — Хватай край мата, надо зону борьбы перестилать, скоро пацаны из высшей школы придут, кости ломать будут.

Я вздохнул, покрепче перехватил швабру и пошел «вливаться» дальше. Нужно было срочно пересматривать график, иначе вместо «продвинутого будущего» я рисковал просто превратиться в очень работящего и очень уставшего советского подростка.

Через час, изрядно упахавшись, я уже собрался домой, когда ко мне подошёл дядя Гриша. — Так, герой. Нужно остаться ещё на часок. А может, и больше.

Я выпрямился, чувствуя, как ноет поясница. Ну вот они — приветы советского производства в виде неоплачиваемых переработок.

— И что это будет? Субботник? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— В смысле — субботник? — не понял Гриша.

— В смысле — бесплатно?

Он ухмыльнулся, пряча в усах хитрую улыбку. — Ну, вроде того. Деньгами не порадую, но получишь большое человеческое «спасибо». Он выжидательно посмотрел на меня.

Соваться в новую структуру «в бочку» с первого дня — тактика сомнительная. Но я слишком хорошо помнил из той жизни, что те, кто работает за «спасибо», на этом «спасибо» и живут всю жизнь. — Если это разовая помощь, без проблем, — сказал я ровно. — А если это система — нет. — Ну, как бы да, — Гриша неопределённо повёл плечами. — Тогда — нет, дядь Гриш.

Он замер, разглядывая меня, как диковинное насекомое.

— Вот смотрю я на тебя и понять не могу. Странный ты парень

. — Странный, — подтвердил я. — Короче, в чём дело?

Гриша вздохнул и выложил карты на стол. После того как штангисты заканчивают тренировку, в зал приходят другие люди. Покруче. Железо покидать, мышцу надуть — спорт такой, «бодибилдинг» называется. Гриша произнёс слово без запинки — видать, уже привык к новой моде.

— Только если штангисты за собой всё прибирают и нам остаётся только полы помыть, то эти... короче, блатные. Кому и сколько они в конвертах заносят — непонятно, но напрягают нас. Бардак за собой оставляют, а убирать нам.

Я усмехнулся. Типичная схема: кто-то сверху кормится, низы разгребают. Времени — семь вечера. Ещё два часа — и будет девять. Домой приеду к ночи. С собой у меня были книги, можно посидеть, почитать. Бабушка заботливо закинула мне в сумку тормозок, так что с голоду не помру.

— А боксёрский зал в это время свободен? — вдруг спросил я.

— Да, пустует. А что?

Пустой зал. Большие груши. Цепи. Запах кожи и пота. Я не был в нормальном зале три недели — то есть, по этому телу, всю жизнь. А по той моей жизни — вечность. Тренироваться как положено: кикбоксинг, крав-мага. «Игорь Дмитриевич, осади. Это плохая идея», — промелькнуло в голове. В восемьдесят пятом кто увидит — реальная статья. Каратэ под запретом. Никто пока ещё толком не разбирается, чем кикбоксинг отличается от каратэ, и разбираться не будет: попался — значит, попался. И зал не подвал, зал казённый, СКА, ведомственное здание. Мало ли кто пройдёт. Сторож, дежурный по корпусу, кто угодно. Не лезь. Подожди до дома, поскачи в комнате со скакалкой, постучи по подушке. Не легло.

Я знаю, как это устроено. Я скучаю по своему. Подростку этот зал ничего не говорит — он только что научился отжиматься, ему всё равно, какие там груши. А вот я помню. И в этом и засада. Знаешь, что не надо. И всё равно идёшь.

— Договоримся так, — услышал я свой голос со стороны. — Я отрабатываю за качками. А эти два часа боксёрский зал — в моём распоряжении. По рукам? Дядя Гриша посмотрел на меня прищуренно.

— А зачем тебе?

— Боксом занимаюсь. Из-за этой работы пропускаю тренировки на следующей неделе. Жалко форму терять.

Он почесал затылок. Видно было, как в нём борются две вещи: с одной стороны — не хочется давать казённый зал пацану из школы, мало ли что; с другой — пацан исправно убирает за качками, и это для Гриши хороший вариант, нельзя его упускать. — Только смотри, — сказал он. — Зал я тебе открою — и закрою сам, когда уйдёшь. Ничего там не порть. Ничего не выноси. И чтоб тихо. У меня одни ключи на корпус, я отвечаю.

— Всё понял? — Он погрозил пальцем. — Если кто из начальства узнает, что я тебе зал отдал, мне голову снимут. Так что не светись. Стучать особо не надо. Окно во двор не отсвечивает, но всё равно.

— Всё понял, — повторил я. И ему, и себе.

— Ну, держи. — Он снял с пояса связку, нашёл нужный ключ, подмигнул. — Только запри изнутри, чтоб никто не сунулся. Вернёшь, когда выйдешь. Я в каморке буду. Я взял ключ и пошёл в боксёрский зал.

Дверь закрылась за мной с тяжёлым стуком. Я повернул ключ. Зал был большой. Высокий потолок, гулкое эхо, ряды груш на цепях. В углу — ринг с потёртым брезентом. Окна высоко под потолком выходят во двор. Свет — две лампы дневного света, остальные не горят, экономят. Хорошо, полумрак мне сейчас на руку. И — запах. Тот самый. Кожа, старый пот, мел, пыль. Я закрыл глаза. Двадцать пять лет тому вперед. Маленький зал в Акко у Йоси, потом тот клуб на Яркон, куда я ходил последние десять лет до выхода на покой. Каждый из этих залов начинался с этого запаха. Открыл глаза, мотнул головой, отгоняя сентиментальность. У нас два часа.

Я начал спокойно. За три месяца, что я хожу в зал, тело уже встало в боксёрскую базу. Нормально встало. Не как в прошлой жизни, но и подросток уже не пустой. Скакалка идёт ровно: тысячу прыжков подряд я не сделаю, но триста-четыреста — без надрыва. Стойка есть. Двойка-тройка-уклон — тело само вспоминает, потому что три месяца мы это и долбим. Прошёл скакалку. Сделал суставную. Поработал по мешку чистый бокс — четыре раунда по две минуты, как привык. Двойки, серии в корпус, уход с линии, контратака. Дыхалка школьная, молодая, садится быстрее, чем у взрослого. Это я уже знаю и принимаю. Хорошо. Ровно. Знакомо. Кулаки разогрелись, плечи легли в работу — радует. А теперь — то, ради чего я сюда лез.

В районном зале у нас бокс. Чистый, классический, советский бокс. Ноги работают только в стойке и на разрывах. Никаких ударов снизу, никаких клинчей с коленями, никакой «грязной» работы. Здесь, в пустом зале, на два часа — можно. Я переставил вес. Левая чуть глубже, корпус выше, локти ниже к корпусу. Это уже не боксёрская стойка. Это другая стойка — кикбоксёрская, с местом под «низ». И когда я её принял, я почувствовал, как внутри всколыхнулось то, что молчало три месяца. Я дома. Левый джеб для дистанции. Бах. Вошёл хорошо. Шаг. Двойка. Тоже хорошо. И — лоу-кик правой. Ровно в нижнюю треть мешка, на ту высоту, где у живого человека боковая сторона бедра. Бах. И сразу ослепляющая боль прошила голень до самого колена. Я охнул вслух. Чёрт. Я и забыл, насколько это больно в необкатанной голени. В прошлой жизни мои голени были как два железных лома, набитые тысячами ударов: каждое нервное окончание там давно умерло своей смертью лет за десять до моей пенсии. А здесь — нежная подростковая надкостница. Её никто никогда не бил. Её три месяца бокса не готовили к этому. Бокс — это вообще другой инструмент, бокс не лупит ногами по дереву.

Постоял. Опёрся ладонью о мешок. Подышал. Кость укрепляется через микротрещины. Это я знал. Я двадцать пять лет назад через это уже проходил. Каждый удар — микротравма. Тысячи микротравм — и кость становится той костью, какая была у меня в прошлой жизни. И сейчас придётся ещё раз. Заново. С нуля. «Ничего, — сказал я себе вслух в пустой зал. — Поехали потихоньку. Не спеши».

Я сделал ещё один лоу. Аккуратно. Вполсилы. Теперь больно было меньше, но было. Сделал три серии: двойка руками — лоу. Тело понимало, что от него хотят. Координация была — я в той жизни эти связки делал десятки тысяч раз, она в спинном мозге. Но каждый удар ногой — налог на эту радость. Голень платила за то, что старик вернулся в свой огород.

Перешёл к коленям. Это уже крав-мага. Вход в клинч — захват двумя руками за затылок воображаемого противника, тяну вниз, навстречу колено в корпус. Бах. Бах. Бах. Тут координации нужно меньше — здесь работает близкая дистанция и крепкий захват. Здесь тело почти всё помнит правильно. Колени крепкие, молодые, а бить ими в мешок — это не голень бить. Я отработал минут пять. Удовольствие пошло настоящее, без боли. Я уже не просто дома. Я на кухне, чайник поставил.

Потом я попробовал хай-кик. И вот тут пришло третье открытие. Растяжка позволила. Подростковая растяжка — это вообще подарок. В прошлой жизни в свои пятьдесят я уже не мог выкинуть ногу так высоко. Нога взлетела легко. Хорошо. А вот когда она пошла обратно — я не смог её собрать. То есть собрал, но коряво. Поплыл баланс. В прошлом теле этого не было. А здесь на третьем хай-кике я чуть не сел на задницу. Я остановился. Это не растяжка. И не база. Это длина рычага. У меня тело подростковое: ноги длинные относительно корпуса, центр тяжести смещён, я ещё не врос в эти пропорции. Подросток к ним привыкает по ходу, а я в это тело «упал» готовый, и оно для меня — чужие ноги и плечи. Команда «хай-кик» уходит в спинной мозг старого тела, а исполняет новое, и они немного не совпадают. Трезвая мысль, но обидная.

Я отошёл от мешка. Сел на скамью у стены. Вытер пот футболкой. В районном зале такого не вылезает — там бокс. А вот всё остальное — это для подросткового тела чужой язык, который придётся учить заново. Переучивать, как артиста, которому поставили новые зубы, и он теперь шепелявит. Год, может, полтора, чтобы голень набить и баланс собрать. Вопрос — где и когда? Я посидел минуты три. Потом встал. Сделал ещё один маленький подход — не из азарта, а из привычки никогда не уходить из зала на провале. Двойка, лоу. Двойка, лоу. Чисто, аккуратно. И ещё одна. И ещё.

— И где же ты, Пахомов, так наловчился ногами махать?

Голос прозвучал чётко. Спокойно. Без угрозы. Из-за моей спины. У меня внутри упало. Не «вздрогнуло», а именно упало. Я медленно опустил руки. Не развернулся резко — это было бы реакцией бойца и выдало бы меня окончательно. Развернулся медленно, как обычный пацан, которого застукали за чем-то нехорошим.

У входа, прислонившись к дверному косяку, стоял дядя Серёжа. Синий «Адидас», три полосы. Руки сложены на груди. Дверь за его спиной приоткрыта. И как он зашёл? У него свой ключ? Сколько он стоял — десять минут или всю серию? Прокол. Полный. Я не стал притворяться. Это было бы вторым проколом.

— Здравствуйте, — сказал я ровно. И замолчал. Он подождал секунду — не дождётся ли попытки соскочить. Не дождался. Кивнул сам себе.

— Я тебе вопрос задал, — сказал он мягко.

— Слышал.

— Отвечать собираешься? Я выдохнул. Утереть пот рукавом не стал — пусть видит, что не суечусь.

— Дядя Серёжа, — сказал я. — Я лучше промолчу.

Он смотрел на меня очень внимательно. В этом взгляде было то, чего я не ожидал: интерес. Профессиональный, оценивающий. Он прошёл в зал, подошёл к мешку, чуть качнул его.

— Техника у тебя странная, Пахомов. Грязная, прикладная. Так на ринге не бьют. Так бьют, когда хотят, чтобы противник больше не встал. В зале было слышно только тихое поскрипывание цепи

. — А ты, оказывается, с секретом. Ты понимаешь, что за такие секции по головке не гладят? Статью за каратэ ещё никто не отменял. Да и не каратэ это, — добавил он тихо.

— Ну, что, вставай в стойку. Будем тебя проверять. Он спокойно снял «тренинг». «А дядя-то накачан», — подумал я…..

….Качки оставили после себя то, что и должны были. Блины в куче, штанги на полу, два полотенца с подозрительными пятнами на скамье. В раздевалке — банановая шкурка и пустая пачка от «Marlboro». Marlboro — это сразу маркер: либо моряки, либо фарца, либо те, кому положено по чину. Я полчаса таскал их железо обратно по стойкам, пока дядя Гриша мыл пол. Ныли уже не только мышцы — ныли запястья. Тело честно отрабатывало то, к чему его не готовили.

В девятом часу Гриша подошёл, осмотрел всё, удовлетворенно хмыкнул:

— Свободен.

Свободен — не то слово. Дай бог до автобуса доползти. Дядя Серёжа отыгрался на мне по полной.