Глава 22 А оно мне надо?

Утро началось с того, что я осознал: у меня нет единого тела. Есть набор плохо подогнанных друг к другу запчастей, которые нужно собрать в вертикальное положение.

Первая мысль была предательской и сладкой: никуда не пойду. Сказать маме, что заболел, свернуться калачиком и сдохнуть в тишине. Но реальность больно щёлкнула по носу — начались консультации перед экзаменами.

А я в школьной программе — ни в зуб ногой.Ну как ни в зуб,например грамматика русского на нуле. Одно дело — фонтанировать идеями и сюжетами, и совсем другое — вспомнить, где ставится запятая в деепричастном обороте. Почти сорок лет за границей вытравили из памяти правила, оставив только интуицию, и сейчас она откровенно сбоила. В будущем-то всё решал ИИ: надиктовал, нажал кнопку «исправить», и ты — Лев Толстой. Нет, не искусственный интеллект нас погубит. Нас погубит элементарная лень и отсутствие проверки правописания в мозгах.

Ползком, стараясь не тревожить ноющие голени, я добрался до ванной.

— Игорь, я выхожу! — крикнул из коридора брат, хлопая дверью.Уже прогресс.После рассказа про кинотеатр, где Фофан тряс деньги с малолеток . брат проникся уважением . Ну хоть так

— Хорошо.

Хорошо с горячей водой проблем не было — лей, сколько влезет. Я встал под душ и долго стоял, не двигаясь, пока вода смывала с меня следы вчерашнего.

Я рассматривал себя в запотевшем зеркале. На лбу красовалась знатная слива. Тёмно-синяя по центру, по краям уже желтоватая..

Дядя Серёжа, чёрт бы его подрал.

Вчера вечером, когда он застал меня в зале, разговор пошёл совсем не туда, куда я ждал.

Он постоял минуту, посмотрел на мешок, потом снял свой синий «Адидас» — олимпийку, не штаны — и аккуратно повесил на стул. Под олимпийкой была обычная серая футболка. И тело под футболкой — сухое, поджарое, с теми выступающими дельтами, которые бывают только у людей, всю жизнь работающих с весом тела на ринге или на ковре. Не качок. Боец.

— Ну давай, — сказал он спокойно. — Покажи, чему тебя «там» учили. Только без обмана. Сразу скажу: я сам кое-что умею.

Я с сомнением посмотрел на него, но потом пожав плечами кивнул и встал в стойку.

Первые тридцать секунд он просто двигался. Лёгкими подскоками, перенося вес с ноги на ногу, как боксёр. Потом провёл финт — обманное движение левой, и по правой я понял, что он смотрит не на руки. На ноги. На опорную ногу. На то, как я её ставлю и как с неё схожу.

Я бил вполсилы. Двойка, лоу. Двойка, лоу. Не для того, чтобы попасть, а для того, чтобы он увидел школу.

Он увидел.

И когда я провёл вторую серию — с попыткой шагнуть ему в ноги, на сваливание, по чистой крав-маге, — у него что-то на секунду переключилось. Из педагога в бойца. Я почувствовал это раньше, чем увидел: дёрнулась правая, корпус ушёл вниз. И через ноль и какие-то сотые он уже шёл с разворота с правой ноги.

Хороший удар. Старой школы. С разворота, с подкрутом, идёт через сорок пять градусов снизу вверх — у нас такой называли «бразильским», потому что в кикбоксинге его привезли бразильцы. А у него этот удар был свой, не бразильский. Откуда — я не знал.

Я успел подставить руку. Не закрылся полностью — не успел. Удар прошёл по предплечью, скользнул, чиркнул по голове. По лбу, выше брови. Не пятка — голень. Иначе была бы не слива, а трещина.

Я отлетел шага на полтора, не удержал равновесие, сел на задницу. Зал крутнулся.

Секунду было тихо.

— Извини, — сказал он, и в голосе действительно было сожаление. — Заигрался. Старый рефлекс.

Я сел на полу, потрогал лоб. Кровь не шла. Перед глазами плыло, но не сильно.

— Ничего, — сказал я. — Сам виноват. Полез — получил.

Он подошёл, протянул руку, поднял меня с пола. Ладонь была сухая, твёрдая. Подержал секунду дольше, чем нужно — оценивая хват.

Ну что продолжим?

И мы продолжили.

Хорошо так дядя Сережа на мне отыгрался

— Ты странный, — сказал он тихо, в полголоса. — Ну, в смысле — не нормальный. Не пойми меня не так. Я не спрашиваю откуда. Но в тебе куча каких то несоответствий

Ты вообще что по жизни собираешься делать?

Это был очень умный вопрос. На него нельзя было ответить «не знаю» — это бы значило, что меня можно крутить как хочешь. . Я ответил, как чувствовал.

— Учиться, — сказал я. — Спокойно учиться. Школу закончить, в институт. Бокс — официально, через секцию. Он посмотрел на меня долго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились. Приходи в зал, будешь убирать после качков, как условились с Гришей. Боксерский — будем встречаться в воскресенье,техника твоя мне интересна.Хоть и сырая.Я так понимаю у вьетнамцев научился тайскому боксу ?

Я кивнул ,не ну а то во этих ребят тут тоже хватает.Как вариант.

— И с этим, — он показал на мой лоб, — дома скажи, что упал на тренировке. Поскользнулся. Шлёпнулся об мешок. Никаких подробностей.

— Понял.

Он надел олимпийку. Подошёл к двери, остановился.

— И вот что ещё, Пахомов. Я не знаю, что ты за фрукт . Но я тебя буду разрабатывать. Понимаешь? Не следить. Просто чтобы ты понял. Ты мне интересен

И вышел.

Я постоял минут пять, потом собрал вещи, выключил свет, запер дверь и отдал Грише ключ. Гриша посмотрел на мой лоб, открыл рот, ничего не сказал, закрыл рот. Тоже понял всё.

Так я приехал домой. а в голове только одно слово” ПИ…Ц котенку” И во т зачем ему пятнадцатилетний капитан

Сейчас голова пульсировала в такт сердцу. К горлу подкатывала лёгкая тошнота. Похоже, лёгкое сотрясение я всё-таки выхватил. Прислонился лбом к холодному кафелю. Полегчало.

Был ли дядя Серёжа конторским?

Я сомневался. Для кадрового чекиста он слишком умен. Скорее всего, сидит где-то в аналитическом отделе или при штабе, считывает отчёты, а в зал ходит пар выпустить. Но от этого не легче — аналитики тоже умеют писать рапорты. И он сказал: «я тебя теперь буду разробатывать». Это не пустая фраза. Это трындец.

Я выключил воду и осторожно промокнул шишку полотенцем.

— Так, Пахомов, соберись, — прошептал я отражению. — Сейчас ты идёшь в школу, сидишь на консультации и делаешь вид, что ты обычный советский подросток.

Отражение в запотевшем зеркале посмотрело скептически.

В прихожей дребезжащим сверлом зашёлся телефон.

Я снял трубку, стараясь не делать резких движений головой

— Алё... — прохрипел я.

— Пахомов! Я уже замёрзла, ты где?

Голос Лены в трубке звучал как набат.

— В смысле? — я честно притормозил. Мозги после вчерашнего «футбола» работали со скоростью эстонской почты.

— В смысле?! Пахомов, не тормози! Я внизу, у подъезда. Мы в школу опоздаем.

В голове мутно, и первая мысль вылетает: откуда она позвонила? Со смартфона?

Тьфу, чёрт. Какой смартфон в восемьдесят пятом. Внизу, на углу, стоит будка-автомат с вечно оборванной трубкой — но Лене, видимо, повезло, нашла рабочую.

— Всё! Бегу! — крикнул я и бросил трубку.

Быстро заглатываю завтрак, едва чувствуя вкус, и вылетаю из квартиры.

На улице — сюрприз от погоды: апрель на календаре, а за ночь вывалил слой снега. Тонкий, липкий, он лежал на чёрных ветках и серых тротуарах, напоминая, что весна здесь — понятие растяжимое.

Лена стояла у подъезда, вжав голову в воротник короткой шубки. Она была в чёрных колготках и невысоких сапожках на каблуке, и из-под шубки её ноги шли длинно и ровно — те самые ноги, на которые в школе оборачивались все, от учителя физкультуры до завхоза. Как она в этих сапожках по гололёду ходила, оставалось загадкой. Но ходила.

Короткий поцелуй, пахнущий духами. Я перехватил её сумку. Мы припустили шагом — у неё длинная, лёгкая походка, и я со своим сотрясением едва за ней успевал. Маленький странный момент: я выше её на голову, а темп задаёт она.

— Ты что, опять подрался? — спросила она вдруг, на ходу заглядывая мне под козырёк кепки, прямо в лицо.

— Ты его не видела, — буркнул я, имея в виду дядю Серёжу.

Она поняла по-своему. Дёрнула плечом — мол, понятно, опять.

— Лен, — я замялся. — Можно я тебе одну вещь скажу, только не смейся.

— Не обещаю, — сказала она, не оборачиваясь.

Честно. Лена была вообще честная — это я уже понял.

— У нас же экзамен по русскому в июне. С грамматикой. И сочинение.Правильно?

— Ну.

— А я — дуб в русском.

Она остановилась.

Прямо посреди тротуара. Снег под её сапожками тихо скрипнул. Она повернулась ко мне и посмотрела внимательно, без улыбки, тем самым своим взглядом — оценивающим, спокойным, с маленькой ноткой опасности.

— Пахомов. Ты — дуб?

— Дуб.

— Ты, который на литературе про Достоевского рассказывал так, что Зинаида Семёновна забыла, в каком году у нас революция была?

— Это другое. Это про идеи. Идеи — пожалуйста. А запятые в причастных оборотах — мимо.

Она посмотрела на меня ещё секунду. Потом мы пошли дальше.

— Странный ты, Пахомов, — сказала она задумчиво. — Очень странный. Не поймёшь, ты гений или дебил. Иногда кажется одно, иногда — другое.

— Это тебе кажется. Я просто один и тот же.

— Угу. Как же.

Она прищурилась на заснеженный сквер впереди, словно взвешивая мои шансы на выживание в условиях советской школы.

— Так, — сказала она наконец, и в её голосе прорезались нотки строгого завуча. — Русский язык — это тебе не морды в зале бить. Там логика нужна. Если ты дуб, то за два месяца мы из тебя сосну не сделаем, но на четвёрку натаскать можно. Придётся тебе, дорогой, вечера проводить не с грушами, а со мной и Розенталем. И учти: зубрить будешь до посинения, я спуску не дам.

Я вздохнул.

Перспектива зубрить правила причастий под присмотром длинноногой и абсолютно неустойчивой Лены выглядела едва ли не опаснее, чем спарринг с дядей Серёжей. Опаснее по другим причинам, конечно. И я бы не сказал, что я был против. Только время надо было найти. Где его брать, я не знал. Английский — Катя. Бокс — район. Учёба — школа. А теперь ещё и Розенталь.

— Ладно, — согласился я. — Сдаюсь. Веди, учитель.

— Ты так мне в третий раз за неделю сдаёшься, — заметила она. — Что-то слишком легко.

— Стратегически отступаю. Это не сдача. Это перегруппировка.

— Угу, — сказала она. — Угу.

И ускорила шаг — а мне оставалось только догонять.

К двенадцати дня класс окончательно превратился в пыточную камеру.

Апрельское солнце лупило через немытые стёкла. Батареи — советские, принципиальные, шпарившие до победного конца отопительного сезона невзирая ни на какую погоду за окном — добивали Голова после вчерашнего удара отказывалась работать категорически, и меня неуклонно, сладко, почти нежно тянуло в сон.

Зинаида Семёновна бубнила о регламенте выпускных экзаменов. Голос у неё был такой — скрипучий, занудный, идеально настроенный на ту самую частоту, при которой мозг отключается раньше, чем успеваешь это заметить. Я честно пытался бороться. Смотрел в доску. Хлопал глазами. Один раз незаметно ущипнул себя за запястье.

Не помогало.

Мысли соскальзывали в одну и ту же колею. Туда, где некий товарищ капитан в спортивном костюме смотрел на меня с видом человека, который уже всё решил и просто ждёт, когда ты сам до этого дойдёшь.

Я начал раскладывать ситуацию по полочкам — благо Зоя Ивановна явно не нуждалась в аудитории, способной думать.

Фразы в духе «берегись, я слежу за тобой». Многозначительные паузы. Взгляды из-под козырька. Дешёвый шпионский боевик категории Б, снятый за три копейки на убитую плёнку.

Для обычного пятнадцатилетнего пацана корочка КГБ — это страшно. Реально страшно. Для меня — исторический анекдот с заранее известной концовкой.

И всё же.

Всегда есть «и всё же».

Если тебе кажется, что за тобой следят — это не обязательно паранойя. Иногда это просто констатация факта.

Что ему на самом деле нужно?

Вербовка. Хотят вырастить своего кадра — молодого, спортивного, с нестандартными реакциями? Хрен там. Не хватало ещё, чтобы через двадцать лет, когда я буду греться где-нибудь в Хайфе с бокалом чего-нибудь холодного, ко мне вдруг постучался серый человечек в сером пальто и произнёс своим серым голосом: «Здравствуйте, Игорь Дмитриевич. Должок за вами». Категорически нет.

Личный интерес. Дядя Серёжа увидел во мне что-то, что не лезет в его аналитические таблицы. Что-то лишнее, неправильное, выбивающееся из возрастной нормы. И теперь прощупывает почву — не как офицер, а как человек, которому стало любопытно.

Это было бы хуже всего.

С системой бороться понятно как. С любопытным умным человеком — совсем другое дело.

Я поморщился.

Его присутствие в моей жизни бесило — но сам же виноват. Правило номер один, которое я знал наизусть и всё равно нарушил: не хочешь играть в чужие игры — держись подальше от их площадки.

А это значило, что работа в СКА, которую мне так любезно и так своевременно подогнали, превращалась из удачи в ловушку с красивой приманкой.

— Старый козёл, — прошептал я себе под нос.

Имея в виду исключительно себя.

Свою нынешнюю версию. Себя — умного, опытного, многое повидавшего — который умудрился вляпаться с той же грацией, с какой вляпывается зелёный новичок.

Гениально. Просто блестяще.

— Пахомов, что ты там в окне увидел? Тебе не интересно?

Голос Зинаиды Семёновны— сухой и безжалостный, как несмазанная дверь в три часа ночи — выдернул меня обратно в реальность.

«Трындец я там увидел, Зинаида Семёновна », — подумал я. А вслух только медленно повернул голову к доске, пытаясь сохранить на лице выражение человека, который всё это время внимательно слушал и просто задумался над особенно глубокой мыслью.

Доска уничтожила эту версию на корню.

За время, пока я рассуждал о судьбах разведки и капитанах в спортивных костюмах, она успела покрыться таким густым слоем информации. Грамматический разбор. Схемы предложений. Исключения с подчёркиваниями и стрелочками. Целая система знаний, выстроенная за последние двадцать минут.

А у меня в тетрадке — девственная пустота. Только дата на полях, написанная в самом начале урока, и пара бессмысленных каракулей, появившихся, судя по всему, в момент засыпания.

Я уставился на эту пустоту с тем чувством, которое испытываешь, когда наконец осознаёшь масштаб проблемы.

Вот как оно бывает в книжках про нормальных попаданцев?

Там всё правильно. Герой с ходу становится другом генсека. Тырит песни «Кино» и «Машины времени» — нагло, без зазрения совести — и все вокруг смотрят на него как на гения. В пятнадцать лет ворочает миллионами. Патентует изобретения. Спасает человечество от самого себя. В крайнем случае изобретает пенициллин заново — просто чтобы не скучать.

А я?

Меня кошмарит капитан КГБ в спортивном костюме, у которого, похоже, образовалось слишком много свободного времени. Голени болят так, будто по ним методично проехал трамвай — туда и обратно, с остановками. Впереди — выпускные экзамены, к которым я готов примерно так же, как первоклассник готов к защите кандидатской.

Математику сделаю — там логика работает. Но русский с его причастными оборотами — отдельная история с плохим концом.

Как я вообще до этого дошёл?

А вот так. Нахватался дел, как та обезьяна из анекдота. Работа в СКА — взял. Тренировки — взял. Ленка — взял. Шпионские игры с дядей Серёжей — получил в довесок, не спрашивая. Кондитерская фабрика — туда же.

Забил своё существование под завязку, не оставив ни щели для чего-то по-настоящему важного.

А важное — это институт.

Потому что без института — армия. А с моим везением Афган светит мне ярче, чем софиты на эстраде в день финального концерта.

— Пахомов, на доску смотри!

Да твою же мать.

Я схватил ручку и начал судорожно переписывать, пытаясь на ходу расшифровать мелкий почерк Зинаиды Семёновны и одновременно понять, где тут подлежащее, где сказуемое, а где — мои несбывшиеся мечты о сколько-нибудь спокойной жизни.

Голова гудела. То ли от вчерашнего удара. То ли от осознания простой и неприятной истины.

Взрослый опыт — вещь безусловно полезная. Стратегическое мышление — тоже. Знание будущего — вообще бесценно.

Но диктанты писать без Т9 оно не помогает.

Нужно было срочно менять тактику. Системно. Без сантиментов. Потому что если я сейчас завалю экзамены — вся моя многоходовая стратегия пойдёт прахом. Торжественно. Под духовой оркестр.

Пытка моей тушки продолжалась в режиме нон-стоп. Сначала мозги плавили русским языком и математикой, а потом тело доламывали на тренировке.

— Пахомов, руки! Руки держи! И хватит танцевать! — орал тренер.

Я и не танцевал. Просто вчерашнее сотрясение от дяди Серёжи и сегодняшний кросс по грамматике сделали мои движения... скажем так, излишне плавными. Если я сегодня словлю в челюсть ещё раз, математика мне в этой жизни может больше и не понадобиться — просто нечем будет считать. Устал я в голову получать.

Ещё и русский, будь он неладен, с Леной. Надо головой думать, когда свою тушку отдаёшь, хоть и молодой, но женщине... Если в жизни она весёлая и бойкая, то когда включает «училку» — это всё, тушите свет. Куда там нашей самой страшной математичке! Глаза холодные, голос сухой: «Пиши заново, Пахомов, здесь пропущена запятая».

После тренировки, едва живой, я потащил её в кино. Выбор пал на «Зимнюю вишню». Ирония судьбы в том, что я на неё уже ходил с Лилей, но сказать об этом Лене — это подписать себе смертный приговор без права на обжалование. Так что я сделал лицо кирпичом: «Нет, конечно, не видел, очень хочу посмотреть!» Ох, грехи мои тяжкие...

Пока мы шли до «Гиганта» на вечерний сеанс, снег уже начал подмерзать, превращаясь в корку, но Лена трещала без умолку. Шагала на своих шпильках так, будто у неё там шипы вставлены — широко и свободно. Но стоило нам отстоять очередь, взять билеты на последний ряд и зайти в фойе, как декорации сменились.

У нас хоть и провинция, но «марку» держали. В фойе перед сеансом даже музыка играла — живой ансамбль, всё чин по чину. И тут Ленку как подменили. Спинка мгновенно выпрямилась, носик вверх, меня — под руку, и такой взгляд из-под ресниц... Оценивающий. Кто тут краше её? У кого «цацек» больше? Это было так забавно и по-детски — это их стремление подражать взрослым дамам из журналов, что я едва сдерживал ухмылку. Кино и немцы, честное слово.

Но «вишенка на торте» ждала нас прямо у буфета.

— Привет! Вы тоже на фильм?

Я замер. В паре метров от нас стояла Лиля. Рядом с ней — Влад, выглядящий максимально пафосно, и ещё одна блондинка, явно постарше нас, с таким видом, будто она как минимум дочка секретаря обкома.

— Привет... — выдавил я, стараясь держать лицо кирпичом. Интересно, а Влад в курсе, что Лиля идёт на фильм по второму кругу?

Лена, на удивление, искренне улыбнулась Лиле. Всё-таки Лилька умеет не подавать виду, что между нами что-то было. Откуда мозги у девчонок в это время? Понятно, не простил её за подставу, но не бежать же от неё, как от чёрта. А вот блондинку Ленка невзлюбила мгновенно. Причина — «упаковка».

Девица была закатана в дефицитную джинсу с ног до головы. Косметики, на мой вкус, было многовато — в 85-м эта «раскраска индейца», дикий начёс и горы бижутерии считались пиком моды. Я не могу к этому привыкнуть, хотя тогда казалось, что красиво. Пока три «молодые кобры» обменивались любезными улыбками, я переглянулся с Владом.

Тот кивнул, представляя спутницу: — Знакомься, моя сестра Вера. Во Владивостоке учится, приехала на каникулы.

Я перевёл на неё взгляд. Симпатичная, уверенная в себе

— Где учишься? — спросил я чисто для поддержания разговора.

— Универ, восточный факультет, — спокойно сказала она. Молодец девчонка, без заносов.

— Ого, — я уважительно поднял брови. — И, конечно, Япония?

Вера безразлично пожала плечами, поправляя массивную серьгу: — Корея.

Н-да. Вот тебе человек, который реально вложился в правильную акцию, сам того не зная. Если, конечно, не остановится на тупой зубрёжке иероглифов, а быстро сообразит, как поднимется экономика «жёлтых драконов». Скоро они выставят такой противовес Японии, что мало не покажется. Особенно когда США кинут японцев через бедро, заставив искусственно поднять иену и обрушив их «чудо».

Хотя это я сейчас такой умный со своими экономическими знаниями из будущего. А здесь и сейчас нет ничего круче Японии, и конкурс туда — как в МГИМО. А Корея — это, я так понимаю, по конкурсу не дотянула. Пока эта страна знаменита только тем, что является базой США.

Глядя на эту компанию в фойе под звуки живой музыки, я вдруг чётко осознал: мясорубка восьмидесятых и девяностых пройдёт не только по СССР. Китай, Сингапур, Корея, Тайвань — всё закрутится в такое пике, что мир переобуется в воздухе за считанные годы.

Что-то похожее будет в мои «двадцатые» — начиная с короны и до конца тридцатых. У людей поменяется ментальность. Народ начнёт искать не успеха, а покоя. Маленькие страны, тихие города, удалёнка, зум, минимализм... ИИ заставит людей закрываться в своих маленьких капсулах. Хорошо это или плохо? Не знаю. Могу только сказать, что жить во времена перемен — занятие хреновое и крайне разрушительное.

— Пахомов, ты опять в астрал ушёл? — Ленка собственническим жестом поправила мне воротник, прерывая мои мысли об ИИ и геополитике. — Пошли, звонок уже был.

Я кивнул Владу и девчонкам. Пора было идти смотреть на отношения двух взрослых. Во где косячники, куда мне до них!

И всё-таки Лилька, поймав мой взгляд, ухмыльнулась. Мысль второй раз смотреть эту бурду её тоже не вдохновляла.

Зал «Гиганта» погрузился в ту особенную, густую темноту, которая бывает только в старых кинотеатрах: когда свет гаснет не сразу, а словно неохотно впитывается в тяжелые пыльные портьеры и пористый потолок. Влад со своей свитой — Лилей и сестрой Верой — ушли далеко вперед, в партер. Я видел, как блеснула в проходе большая серьга Веры, а потом они растворились в море голов где-то на пятом ряду.

Мы же с Ленкой остались на «галерке». Последний ряд, места для поцелуев. В восемьдесят пятом это не просто фигура речи, это стратегический плацдарм.

На экране пошли титры «Зимней вишни». Музыка Дашкевича, щемящая и какая-то безнадежно «советская», наполнила зал. Я сидел, откинувшись на жесткую спинку кресла, и чувствовал, как голова постепенно перестает гудеть. Темнота лечила.

Ленка сидела рядом, и от нее пахло свежим морозцем, лаком для волос и совсем чуть-чуть — какими-то сладкими духами. Она не смотрела на экран. Она смотрела на меня.

— Ты всё-таки странный сегодня, Пахомов, — прошептала она, придвигаясь ближе.

Я не ответил. Просто приобнял ее за плечи. Ленка была теплая, живая, и в этот момент все мои мысли о геополитике, КГБ и будущем из пластика и цифры казались какой-то нелепой шелухой. На экране Сафонова мучилась своей любовью к женатому герою Соломина, а здесь, в полумраке, была совсем другая история.

Целовалась Ленка здорово. Сначала осторожно, едва касаясь губами, словно проверяя — здесь я или опять улетел в свой внутренний «астрал». А потом всё смелее, крепче. В этом не было никакой техники из обучающих роликов будущего, только искренность и какой-то отчаянный подростковый напор. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне действительно нравится смотреть эту «Зимнюю вишню» именно так. Не как кино, а как декорацию к ощущению того, что мне снова пятнадцать, у меня впереди целая жизнь, и самая большая проблема сейчас — это не пропустить запятую в диктанте.

Экранный свет бликами гулял по ее лицу. Ленка зажмурилась, и я почувствовал, как ее ладонь легла мне на затылок, как раз там, где еще ныла шишка от дяди Сережи. Она дотронулась осторожно, нежно, и боль странным образом утихла.

Когда фильм закончился и в зале зажегся тусклый свет, мы выходили одними из последних. Народ повалил к выходу, толкаясь в узких дверях, а мы застряли в «пробке» на лестнице.

Влада с девчонками я увидел уже на улице. Толпа вынесла их далеко вперед, к самым афишам. Вера что-то весело рассказывала, размахивая руками, а Влад, засунув руки в карманы куртки, слушал ее с тем самым выражением лица, с которым смотрят на сестер — снисходительно и с гордостью.

Лиля стояла чуть в стороне. Она поймала мой взгляд — мы пересеклись глазами через головы людей. В ее глазах не было злости, только какая-то тихая, взрослая ирония. Мол, «ну что, Пахомов, как тебе кино во второй раз?». Я едва заметно кивнул ей.

Влад обернулся. Он тоже не маленький — его светлая голова возвышалась над толпой. Заметив меня, он не стал кричать через всю площадь. Он просто поднял руку, приложил ладонь к уху, изображая телефонную трубку, и коротко кивнул. «Позвони».

Ого. У меня внутри что-то щелкнуло. Значит , что выстрелило с моей заявкой?

— О чем он? — спросила Ленка, проследив за моим взглядом.

— Да так, — я покрепче перехватил ее за талию, притягивая к себе. — Дела мужские.

— Опять ты за свое, — засмеялась она, но не отстранилась. — Пошли уже, «бизнесмен». Завтра консультация по литературе, а ты уже под конец заснул.

Ничего я не засыпал- искренне возмутился я

Мы пошли по подмерзшему тротуару. Снежная корка хрустела под ногами, как тонкое стекло. Город затихал, погружаясь в весеннюю спячку 1985-го. Где-то далеко засыпали шпионы, капитаны КГБ и экономические тигры Азии. А здесь, под тусклыми фонарями, шел я, Пахомов, с гудящей головой и странным предчувствием того, что завтра мир станет еще чуть-чуть интереснее.

Но это будет завтра. А сегодня была «Зимняя вишня», вкус Ленкиных губ и хруст апрельского льда под ногами. И это, честно говоря, было самым лучшим, что случилось со мной за последние три месяца моей «новой-старой» жизни. Юность — она ведь не про планы. Она про вот этот момент, когда ты идешь по ночному городу, и тебе кажется, что ты можешь всё. Даже если на самом деле ты просто пацан с невыученными уроками и синяком на лбу.