Глава 23 Валюта

Две копейки привычно скользнули в прохладное нутро таксофона. Трубка пахла табаком и чьим-то дешевым одеколоном — въедливый аромат советской повседневности. Я прижал ее к уху, слушая длинные, гулкие гудки,

— Да, — голос Влада в трубке звучал непривычно бодро, без его обычного ленивого пафоса. — Это Игорь. Ты просил набрать. — А, привет. Быстро ты. Слушай, я в два часа буду возле железнодорожного института. Подскакивай, разговор есть серьезный.Идет?

Идет — не идет, а выбора нет. Сейчас одиннадцать утра. Школа закончится только в два, но чтобы успеть в центр к назначенному времени, нужно сваливать прямо сейчас. Выскочив из промерзшей будки, я рванул в класс за сумкой. Ничего не объясняя Ленке, я просто подхватил вещи и вылетел в коридор. Разборки с учителями — это мелочь, а вот чего я по-настоящему не любил, так это когда мне «закудыкивают» дорогу. Ленка это умела мастерски — один ее взгляд мог заставить остановиться, но сегодня на кону было нечто большее, чем школьный мир.

Дома бабушка как раз ушла в магазин. Я лихорадочно вытащил из тайника тысячу рублей — плотные хрустящие пачки, которые жгли руки своим весом и опасностью. Автобус до центра тащился мучительно долго, целых полтора часа, но к двум я уже был на месте.

Влада я нашел сразу у входа в институт. Я не суетился, подошел спокойно и прямо посмотрел ему в глаза. Тот огляделся по сторонам, проверяя обстановку, и заговорил вполголоса:

— Есть новости, Игорь, и, прямо скажем, жирные. Отца назначают капитаном, через две недели они выходят в рейс. Понимаешь, о чем я?

У меня внутри что-то екнуло.

— Понимаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Расклад такой. Нужно двести долларов. Прямо сейчас. Плюс полтинник мне за работу и «канал». Итого — двести пятьдесят «зеленых». Цена реальная. Отец возьмет товар по своим спискам, через месяц вернется, скинет партию и снова уйдет, но всё необходимое будет здесь. Ты в деле?

Двести пятьдесят долларов. В 1985 году это не просто деньги — это приговор. Огромная пачка советских купюр, которую нужно превратить в запретную валюту.

— В деле, — отрезал я. — Дай мне пару дней.

— Не затягивай, Игорь. Время — это деньги. Это сейчас самое важное

. — Сынок, ты это мне рассказываешь? — усмехнулся я про себя, вспоминая свои финансовые баталии из будущего.

Где взять валюту в закрытом городе, где за хранение одного «Франклина» можно уехать в мордовские лагеря лет на десять? Будь у меня полгода, я бы нашел способ аккуратно собрать сумму через моряков, но сейчас время сжалось в пружину.

Фарцовщики на «Поляне» отпадали сразу. Там стукач на стукаче, а я и так засветился у «дяди Сережи». Одно неверное движение. И тут в памяти всплыл Олег. Он как-то хвастался, что его брату постоянно нужны были «американские рубли».

Олег в школу не ходил неделю — официально «болел», а на самом деле просто наслаждался жизнью мажора. Я выгреб последние две копейки и снова пошел к автомату. Понятно он был дома

— Валюта? — Олег а присвистнул. — И сколько тебе надо?

— Двести пятьдесят.

— Ни хрена себе... — в трубке повисло молчание. — Ну ты, Игорь, и рисковый. Это тебе не конфеты на фабрике тырить. Тут 8лет

— Знаю. Но мне нужно. Срочно.

Олег задумался., как он постукивает пальцами по столу. — Есть один человечек. Вопила. Мужик серьезный, лет тридцать. У него свои каналы через портовую администрацию. Курс кусачий — один к 4. Есть такие деньги?

Тысяча. Годовой бюджет средней семьи. Цена подержанного «запорожца». — Найду, — сказал я, чувствуя, как в кармане лежит тяжелая пачка моей «тысячи».

— Как на него выйти?

— Вопила — парень осторожный. Он сейчас на «Поляне» крутится, возле «Интуриста». И учти: если что пойдет не так, я тебя не знаю. Вопила не любит лишних вопросов.

— Ты вообще не при делах будешь, — успокоил я его. — Просто покажи его мне и всё.

— Ну, пошли...

Я сидел на холодном гранитном выступе парапета возле краеведческого музея.

Ветер с Амура, пронизывающий и сырой, задувал в лицо, напоминая, что апрель на Дальнем Востоке — это лишь красивое название в календаре, а не тепло. Река внизу была серой, тяжёлой, без блеска. Где-то посередине шёл буксир — медленно, упрямо, оставляя за собой длинный след белой пены. Чайки кружились над ним и кричали так, будто их кто-то обидел.

Гостиница «Интурист» выходила фасадом прямо на берег — серый бетонный колосс, выглядящий в этом городе чужеродно. В ней жили иностранцы, дипломаты, редкие торговые партнёры из соцлагеря. Советским гражданам вход — только по делу, и дело это всегда должно быть объяснено на вахте, в с отметкой в журнале.

У подножия гостиницы раскинулась знаменитая «Поляна».

Это было место силы, местный Вавилон.

Официально — ничего особенного. Пятачок бетонных плит у «Интуриста», стоянка «Икарусов» с экскурсионными группами, несколько скамеек, флагштоки с вяло обвисшими флагами — советский, рядом красный с серпом, и ещё пара дружественных. Всё чинно, всё советски правильно. Туристы выгружаются из автобусов, идут в гостиницу, потом обратно. Гид с указкой что-то рассказывает про Амур и про достижения Дальнего Востока.

Но если смотреть правильно — видишь другое.

Вон тот мужик у автобуса в серых штанах-бананах — не турист. Туристы так не стоят: спиной к стене, лицом к улице, глаза гуляют по людям, не по достопримечательностям. Носок ботинка чуть стучит по асфальту — нервная привычка человека, который ждёт. Рядом с ним — два парня в кроссовках «Адидас» (настоящих, не «три полоски на рынке за двенадцать рублей»). Один что-то крутит в руках — пластинка в плёнке, видимо «Pink Floyd» или «Deep Purple». Второй смотрит в сторону, будто скучает, но на самом деле считает всех, кто подходит к первому. Считает и оценивает: свой, чужой, мусор, лох, может быть клиент.

Девицы у флагштока. Три штуки, возраст неопределённый — от восемнадцати до двадцати пяти, ярко накрашенные, начёсы такие, что головы кажутся отдельными планетами. Одна в куртке на молнии с меховой оторочкой, вторая — в болонье с переливом. Третья курит длинную тонкую сигарету «More» — коричневую, с золотым ободком. Такие в Союзе не продают.

Девицы работали не только по прямому назначению. У них всегда была информация: кто из иностранных приехал, что привёз, сколько хочет получить рублями, есть ли у него «джинса», кассеты, жвачка или, если повезёт, электроника. Они работали как фильтр — собирали данные на ходу, передавали выше. За это получали свой процент.Наверное.

Чуть подальше — стайка пацанов лет по шестнадцать-восемнадцать. Эти занимались самым нижним звеном пирамиды: перепродавали мелочёвку. Жвачка Wrigley's — рубль за пластинку (в магазине её нет вообще). Японская зажигалка Часы «Сейко», если повезёт найти — от полтинника, и то по знакомству. Если совсем удача — японский калькулятор, размером с пачку сигарет, но это уже редкость, и за такой можно три месяца жить припеваючи.

Был ещё уровень выше — те, кто работал напрямую с моряками и интуристами. Их не видно с первого взгляда. Они не тусовались на виду. Появлялись, делали дело, уходили. Свои встречи назначали в пивбарах, в подъездах, в поездах между Хабаровском и Владивостоком.

И совсем наверху — валютчики.

Их было двое-трое на всей Поляне. Узнавались не по одежде — одеты были как все, ничего лишнего, чтобы не привлекать внимания. Узнавались по тому, как держались. Чуть в стороне. Спокойно. Никакой суеты. Ничего лишнего в руках. Просто стояли — и ждали, когда к ним подойдут сами.Эти были камикадзе

В той, прошлой жизни, я обходил такие места десятой дорогой.

Нормальному человеку на «Поляне» делать было нечего: либо загремишь по 88-й за одну зелёную бумажку — восемь лет, без вариантов, — либо просто по морде получишь, легко и без предупреждения. Те, кто сюда ходил, либо уже плотно сидели в системе, либо были настолько молоды и глупы, что не понимали, во что лезут.

Я не был ни тем, ни другим. Но сейчас выбора не было.

Я продрог до костей — пальцы в карманах куртки одеревенели, ноги в кроссовках чувствовались как чужие. Спрыгнул с парапета, потоптался секунду, чтобы вернуть кровь в ступни, и направился к Вопиле.

Олег описал его точно: лет тридцать, аляска, кроссовки дорогие — итальянские, белые с синей полосой, такие в Хабаровске были у двух-трёх человек на весь город. Лицо казалось смутно знакомым — что-то всплывало из будущего, какая-то лысая упитанная физиономия, постаревшая лет на пятнадцать-двадцать. Я никак не мог сообразить, откуда. Может, мелькал в новостях. Может, в каком-то деле, про которое я читал. Память упрямо подсказывала: видел, видел, но имени и контекста не давала.

Вопилой его звали потому, что много базарил. Олег говорил, что в деле он надёжный, но болтливый — мог рассказать про сделку на следующий день в пивбаре трём случайным знакомым. Старшие валютчики его терпели, но в свой круг не пускали — слишком разговорчив. Но валюта у него была, как никто не знал.

Противоречивый человек. Ценный канал плюс ненадёжная голова. Именно поэтому держат на расстоянии. И именно поэтому Олег направил меня к нему, а не к более авторитетным — тем меньше повода связываться со школьником.

Я подошёл и остановился в полутора шагах.

— Привет — сказал я негромко. — Закурить нет?

— Не курю, — буркнул он.

Я только что видел, как он затягивался. Окурок ещё дымился у его ноги.

— Ладно. Тогда продай баксы. На тебя указали.

Я сказал это ровно, без торопливости. Он не повернул головы — смотрел куда-то сквозь меня, на воду, на буксир, на чаек. Куда угодно, только не на меня.

— Мальчик, иди мороженое ешь. Или в «Морской бой» поиграй в кинотеатре.

— Мне не нужно мороженое. Двести пятьдесят баксов.

Медленно повернулся. В глазах — скука с нарастающим раздражением. Такой взгляд бывает у людей, которых достал один и тот же вопрос.

— Ты тупой? Иди отсюда, пока дяди добрые. Не порти пейзаж.

Я не ушёл.

Вернулся на парапет, сел. Смотрел на реку. Ждал.

Терпение — это то, чему учит возраст.

Здесь дела решают быстро. Либо подойдут, либо нет. Если нет — значит, передумали, и проблема превратилась в долгую. А долгая проблема на Поляне опаснее быстрой: её начинают обсуждать, передавать, продавать, и через неделю на тебя смотрит весь центр города.

Я ждал. Чайки орали. Буксир уползал куда-то за поворот.

Через пять минут я боковым зрением засёк: Вопила едва заметно кивнул кому-то за автобусом. Понятно.

Из-за «Икаруса» вышел крепкий парень. Молчаливый, с лицом, у которого нет выражения — просто функция. Лет двадцать, тяжёлый, движется неспешно. Подошёл, взял меня за локоть без предупреждения и повёл за угол музея, в тихую зону — туда, где не видно с Поляны.

Я не сопротивлялся. Сопротивляться сейчас — потерять единственный шанс. Пусть ведёт. За углом разговор будет другим.

Пока шли — секунд десять — я успел нащупать в кармане свинчатку. Старый добрый «валик», обмотанный потёртой кожей. Прихватил из соображений «надеюсь, не понадобится, но пусть будет». Не особо элегантное оружие. Зато действенное.

К моменту, когда мы зашли за угол, она уже легла в ладонь как влитая.

— Ты чё, берега попутал, урод? — прохрипел он, разворачивая меня и замахиваясь для удара в челюсть. Размашистого, тяжёлого. Такого, после которого неделю ешь через трубочку.

В его мире я был наглым подростком, которого надо проучить.

В моём — он был большой и медленной мишенью.

Как только он замахнулся — я сместился с линии. Кулак пролетел мимо, распоров воздух. Я ответил коротким сухим ударом в челюсть — без замаха, от корпуса, как учил Иваныч. Свинчатка в кулаке добавила вес.

Парень, застигнутый собственной инерцией, пошёл на колени. Лицо у него стало растерянным — не злым, не больным, а именно растерянным. У таких в голове есть только одна программа: «я бью, мне не отвечают». Когда программа сбоит — они зависают.

Я коротко добавил под дых. Не сильно — чтоб не сломать что-то лишнее, просто чтобы не встал раньше времени. Он сел в грязь у стены, держась за живот.

-Извини, братан ты первый начал- спокойно сказал я

Я поправил куртку, спрятал свинчатку обратно в карман и вышел из-за угла.

Вопила стоял там же. Поза чуть изменилась: он видел.

Не всё, конечно. Из-за «Икаруса» виден был только конец сцены. Но достаточно, чтобы понять расклад.

— Послушай, — сказал я, подходя. — Мне по возрасту не положено быть мусором, сам понимаешь. Так что не дёргайся. Мне надо решить вопрос. Либо ты продаёшь мне двести пятьдесят, либо говоришь, на кого выйти. Я не уйду.

Он сплюнул. Матернулся. Послал лесом. Повторил для надёжности — видимо, боялся, что я не понял с первого раза.

Я вернулся на парапет.

Через десять минут подошли двое.

Тот, с отбитой челюстью — смотрел с лютой ненавистью. Держал её немного вбок, осторожно. Видимо, я ему всё-таки что-то сдвинул — теперь будет неделю говорить шепеляво.

Второй — постарше, в сером плаще с поднятым воротником, говорил сипло, будто простужен или просто привык разговаривать тихо. Лет тридцать пять — сорок, лицо обветренное, без особых примет. Из тех, кто легко растворяется в толпе и которого трудно потом вспомнить.

— Слышь, каратист, — он навис надо мной. — Ты чё за цирк устроил? Тебе жить надоело?

Я пожал плечами.

— Мне баксы нужны. Двести пятьдесят. Срочно. У меня рубли, у вас товар. Чего вы мне экзамены устраиваете? Человека зарядить надо, он в Москву улетает — время поджимает.

Про Москву я добавил для веса. В 85-м Москва — это всегда серьёзно. Это не провинциальные разборки, это другой уровень. Если человек улетает в Москву — значит, сделка серьёзная, значит, за ним кто-то стоит, значит, валить такого клиента невыгодно.

Сиплый молчал. Разглядывал меня. Долго.

Я понимал, что именно он пытается прочитать: кто такой, откуда, зачем, не мусор ли, не подстава ли. На Поляне это было первое и главное — проверить. Иначе либо срок, либо нож под рёбра.

Я сидел спокойно и ждал. Спина уже задеревенела от холодного гранита, но показывать дискомфорт нельзя. Сидеть надо так, будто ты всю жизнь сидел на холодном гранитном парапете и ничего лучше для тебя не существует.

— Деньги с собой? — спросил он наконец.

— Понятно, что нет. Я что, лох — по Поляне с косарём в кармане гулять?

Он хмыкнул. Это был хороший знак — значит, логика прошла. Лохи носят деньги с собой. Не лохи — оставляют дома и приходят на разведку.

— И откуда его знаешь? — кивнул он в сторону Вопилы.

— Кличка Вопила. Валютчик. Чего, в первый раз что ли?

Сиплый чуть приподнял бровь.

— На него указали. Говорите место и время — встретимся.

Он оглянулся. Пошептался с Вопилой — коротко, пара слов. Вопила недовольно поморщился, но кивнул.

Сиплый вернулся.

— Ладно. Не при делах я. — Он повернулся к Вопиле: — Клиент дело говорит. Не хотите — скажите, я его к другому направлю.

Атмосфера сдвинулась. Едва заметно — но сдвинулась.

Я перестал быть наглым пацаном, которого надо прогнать.

Вопила смотрел на меня долго — с тем выражением, каким опытные люди смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину. Школьник, но не трясётся. Молодой, но говорит коротко и по делу. Пришёл один, без прикрытия — и при этом не боится. Непонятный

А непонятное на Поляне — это либо опасность, либо возможность.

Он это знал. Я это знал.

— Послезавтра, — сказал он наконец. — Сюда же. В одиннадцать. Один. И деньги принесёшь.

Я кивнул.

Встал, поправил куртку, потянулся Сказал «до завтра» и пошёл обратно к остановке. Не торопясь. Спиной чувствовал взгляд — они смотрели, куда я пойду, один ли, не ждёт ли меня кто за углом.

Никто не ждал.

Автобус пришёл через семь минут. Маршрут двадцать пятый, до моего района сорок минут с остановками.

Я занял место у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

Внутри потихоньку отпускало. Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом колени. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Пока тащились до дома, смотрел на серую весеннюю улицу — обшарпанные пятиэтажки, очередь у овощного, мужики у пивной бочки в своих неизменных кепках — и думал только об одном.

Где взять ещё двести пятьдесят рублей до завтра.

Внутри потихоньку отпускало.

Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом ноги. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Рядом сел дед с двумя авоськами. Одну поставил на пол, вторую держал на коленях — там что-то угловатое, завёрнутое в газету. От авосек пахло сельдью и луком. Дед тут же задремал, привалившись к окну. Голова у него моталась в такт дороге, туда-сюда, туда-сюда, как маятник часов с севшей пружиной.

Автобус тащился. За окном плыл апрельский Хабаровск — обшарпанные пятиэтажки с тёмными пятнами сырости под карнизами, голые тополя, которые только-только начали набухать почками, очередь у овощного — человек пятнадцать, в основном пенсионерки с хозяйственными сумками. Мужики стояли особняком, у вино водочнго отдела в неизменных кепках и плащах. Очередь у них короче, но стоят плотнее.

Я смотрел на них и думал: куда они пойдут потом? Домой? К жёнам с хмельным выдохом и виноватой улыбкой? Или до следующей точки? Интересно, что было бы, если бы у каждого из них — баня, горячий ужин, стопка после. По-человечески, дома. Но нет. Стоят мерзнут под апрельским ветром.

Стоп.

Баня.

Я не сразу понял, почему слово зацепилось. Потом — понял.

Не как поиск в картотеке, где нашёл — достал — прочитал. Скорее как старый магнитофон, у которого плёнка перекручена: крутишь, крутишь, слышишь шум — и вдруг из шума вырастает нужная мелодия. Не вся сразу, а сначала один такт, потом второй.

Один такт — баня. Второй — пиво. Третий — золотой «Ролекс» поверх влажной простыни.

И вот уже лицо.

Вопила. Постаревший лет на пятнадцать, лысеющий, грузный. С печаткой на мизинце и таким видом, будто весь мир ему немного задолжал — немного, не много, он человек скромный.

Это не было откровением. Просто память, перегруженная событиями двух жизней, наконец выудила нужный файл. И вместе с лицом пришло всё остальное — запах дорогого одеколона, смешанного с перегаром, голос, который слышен поверх всех остальных голосов, и лёгкий приступ тошноты от этого сочетания.

Середина девяностых. Хабаровск, центр, частная баня в двух кварталах от рынка.

Мы решали вопросы. Серьёзная по тем временам тема: контракт на поставку пяти подержанных «японок» через Находку — праворульных, само собой. Леворульные к тому времени ужестоили в два раза дороже. Ударили по рукам с партнёрами, и кто-то предложил отметить — здесь, в приватном боксе, без лишних глаз.

Баня была из тех, где всё устроено для дела, а не для отдыха. Два бокса с парилками, бильярдный стол в общем зале, пластиковые столы со следами кружек. На стенах — ничего лишнего, только вентилятор под потолком и прибитый гвоздём календарь с видом голых нимф, лет пять как просроченный.

Пиво было холодное. Разговоры громкие. Накурено так, что глаза щипало.

И вот в этом — в дыму, в тепле, под гул голосов — я его и увидел.

Он сидел в дальнем углу и сразу было видно, что он здесь не случайно и не тихо.

Представился Игорем Николаевичем. Владелец сети коммерческих магазинов — сказал с той интонацией, с которой в девяностых говорили люди, привыкшие, что имя открывает двери. «Ролекс» на запястье поверх простыни. Золотая печатка. Говорил много, с жестами, с расстановкой — так говорят люди, которые давно поняли, что если молчишь, тебя не замечают.

Мой товарищ, Саня «Седой» — человек, который прошёл Крым, рынки и один раз чуть не прошёл следственный изолятор — слушал его молча, с кружкой в руке. Потом наклонился ко мне и сказал тихо, почти в ухо:

— Улыбайся и кивай.

Пауза.

— Это Вопила. Артист. Клоун — но опасный.

Больше Седой ничего не добавил. Вернулся к своей кружке.

Вопила набрался быстро — пиво шло в него легко, по-привычному — и начал рассказывать. Не хвастался, нет. Именно рассказывал — с деталями, с паузами в нужных местах, с той уверенностью человека, которому есть чем гордиться и который при этом делает вид, что это просто трёп.

О том, как поднимался в Хабаровске в середине восьмидесятых. Когда за джинсы могли исключить из комсомола, а за валюту — присесть на пятёрку. Как начинал с нуля, как рисковал, как выходил сухим.

Среди прочего — схема.

Та самая, коронная. Пятьсот долларов, каждыйдень.

Он ловил клиентов на жадности.

Предлагал доллары по три пятьдесят, когда у фарцовщиков на «плешке» шло по пять. Разница в рубль пятьдесят с доллара — цифра небольшая. Но если берёшь двести — это триста рублей экономии. Три месячных оклада инженера. Три. Подчёркивал это пальцем по столу — три.

У любого цеховика или завскладом при таких числах загорались глаза. Это тот азарт, который умнее страха. Человек знает, что рискует. Знает, что нельзя. Но триста рублей — это конкретно, это осязаемо, а риск — абстрактно, далеко, с другими людьми.

Пока клиент, потея от страха пополам с восторгом, судорожно пересчитывал пачку в подъезде или за углом пивбара — трогал каждую купюру, смотрел на просвет, убеждался что портреты настоящие, что бумага та — Вопила технично засвечивал фальшивку. Или просто рваную, склеенную скотчем изнутри — незаметно, если смотреть быстро.

— Ой, извини, браток, косяк. Затесалась случайно, сейчас заменю.

Честные глаза. Никакой суеты. Сразу менял на настоящую.

Это был тест. Если клиент проглотил — расслабился, улыбнулся, поблагодарил за честность — значит, поверил. Значит, финал близко.

Советские рубли перекочевали к Вопиле.

Тут сценарий ускорялся.

В дверь влетали подельники. Орали на два голоса — «Милиция! ОБХСС!». Вопила исполнял роль смертельно напуганного дельца: глаза круглые, руки трясутся. Мешок — тёмный полиэтиленовый, заранее приготовленный — в него летело всё: рубли, доллары, вместе. Один бросок в форточку, или через забор, или через открытую фрамугу пивбара — и мешок оказывался в руках третьего, который либо крутил педали велосипеда, либо прогревал «Москвич» в квартале дальше.

Входил «лейтенант». Форма, фуражка чуть набок, удостоверение мелькало быстро — так быстро, что номер не прочитать, и это нормально, никто не читает в такие моменты. Проверял документы у обмякшего терпилы, деловито уводил Вопилу «в отдел», обещал жертве: «разберёмся, подождите здесь».

Лох оставался.

Один, с пустыми карманами, с сердцем, которое стучит где-то в горле. Пойти в милицию и сказать: «меня кинули при покупке валюты» — это явка с повинной. Сам же и сядешь. По той самой 88-й.

Вопила через квартал садился в другую машину. Ехал делить куш. Вечером снова стоял на Поляне — свежий, в той же болонье, с тем же ленивым взглядом.

Автобус затормозил на моей остановке.

Дед с авоськами так и спал — голова мерно качалась, газетный свёрток съехал на бок. Я встал, придержал ему авоську, чтоб не упала, и вышел.

Апрельская слякоть. Холод. Запах мокрого асфальта и прошлогодней листвы, которая только сейчас вылезла из-под снега.

Я шёл к дому и думал: в восемьдесят пятом Вопила молодой, голодный, без «Ролекса». Схема у него уже есть, а жира ещё нет. Он только начинает.

И я про эту схему знаю.

Что, в общем-то, удобно.

И собирался получить его доллары

Дома было по-настоящему хорошо.

Чугунные батареи, отдавали то самое жилое тепло, которое чувствуешь кожей после пронизывающего ветра. Из кухни тянуло свежей выпечкой — бабушка явно расстаралась, заполняя дом запахом, который ни с чем не перепутаешь.

Родителей не было. Отец, как обычно, пропадал в гаражах — там у него своя вселенная: запах солидола, бесконечные «за жизнь», вечный ремонт «Москвича». Мама задерживалась на работе. Официально товаровед с окладом сто двадцать рублей — вроде бы гроши, если бы не магическое слово «доступ». В восемьдесят пятом это была валюта покрепче доллара.

Если вдуматься, круговорот дефицита в природе был тем ещё аттракционом. Ты отдаёшь свой дефицит, тебе взамен «выбрасывают» свой. И за право обладания этой цепочкой всё равно приходилось переплачивать — деньгами, связями, нервами. Советская экономика на местах: бесконечный бартер нужных вещей между нужными людьми.

Я переоделся в тёплый, слегка вытянутый на коленях тренировочный костюм, заварил кружку крепкого чая — чаинка-«гость» лениво кружилась на поверхности — и прихватил тарелку с пирожками. Шесть штук, с пылу с жару, с картошкой и ливером. Идеальное топливо для раздумий.

Устроился в зале, у окна. На улице сумерки густыми мазками ложились на Хабаровск, зажигались редкие жёлтые фонари. Я смотрел и пытался переварить увиденное сегодня утром.

Дверь в соседнюю комнату приоткрылась. Оттуда высунулась вихрастая голова брата. Он мазнул по мне взглядом, оценил масштаб моего «зависания» и гору пирожков, после чего молча втянулся обратно.

В той, прошлой жизни у нас с ним была затяжная позиционная война за эти квадратные метры. А сейчас — полная капитуляция с моей стороны. Комната в его распоряжении. Я туда заходил только на «экзекуции» — так я называл наши занятия.

Распорядок был жёсткий. Ко мне приходили Катя-Англичанка и Ленка, гоняла по русскому. Тут брат сразу сваливал.Удивительно, но Ленку брат почему-то побаивался. Стоило ей появиться в дверях — он сливался с обоями. А вот Катя ему явно нравилась. При ней он начинал приглаживать вихры, выправлять спину и неестественно громко кашлять, привлекая внимание.

Я дожевал пирожок. Интересно устроена природа. Что это в брате — истина из уст младенца или боязнь красивых женщин? Та робость, которая с годами не проходит, а трансформируется в нечто более сложное. Сначала боишься подойти к симпатичной однокласснице, потом, став взрослым, ещё больше опасаешься молодых и дерзких. Страх просто меняет обёртку.Ндя я это проходил.

За дверью брата послышался осторожный шорох — кажется, он всё-таки решился на вылазку за пирожками, пока я погружён в свои.

Я отпил обжигающий чай и вернулся к Вопиле.

Арифметика была простая.

У меня на руках ровно тысяча. Если играть по курсу три пятьдесят, который Вопила в моём прошлом озвучивал как свой коронный, — на тысячу выходит двести восемьдесят пять долларов. Хватает. Влад просил двести пятьдесят чистыми, плюс мне самому какой-то запас на руки. То есть надо двести пятьдесят минимум, лучше триста.

Дальше

Вопила, по тем же байкам из бани, держал в работе пятьсот баксов. Прокручивал её минимум раз на дню. Чтобы он развязал кошелёк и выложил весь запас на стол — мне нужно показать ему сумму, при которой ему интересно. Не тысячу. Полторы. А лучше две.

Полутора у меня нет.

Первая мысль пришла сама. Та, которая всегда приходит первой, когда человек думает про деньги: сделать куклу.

Положить в тысячу настоящих рублей пятьсот «нарисованных» — резаная газета, сверху-снизу настоящие червонцы, перетянуть банковской лентой. В сумерках подъезда, под соусом «только что из кассы» — должно сработать.

Я повертел эту мысль секунд десять.

И отбросил.

Потому что Вопила — не тот клиент, на котором кукла работает. У него тактильная память на купюры настроена лучше, чем у любого кассира Сбербанка. Он профессионал. Он живёт этим. Стоит ему взять мою «банковскую упаковку» в руки — он поймёт за две секунды. По весу. По плотности. По тому, как пачка лежит. По тому, как она пахнет — настоящие купюры пахнут типографской краской, газета пахнет газетой.Да и не делал никогда,а железное правило бизнеса: не воюй на территории профессионала

И что будет, когда поймёт?

Сразу нарисуется его сценарий. «Милиция, ОБХСС, всем стоять». Только теперь не я лох — а я наглый малолетний клоун, который попытался обмануть взрослого дядю на его же территории. И тут уже не просто кинут на деньги. Тут появятся люди и отметелят так, что неделю буду через трубочку есть. Чтоб другим неповадно.

Нет. Кукла отпадает.

Я допил чай, налил ещё.

Хорошо. Если меня не должно быть в роли лоха — а в роли лоха я быть не могу, потому что Вопила меня там и сожрёт, — значит, надо менять задачу с самого начала.

Что я знаю?

Я знаю его схему. Полностью, в деталях, как он сам её рассказывал в бане.

Подмена купюры на «случайную фальшивку», возврат на настоящую — тест на лояльность. Потом приём денег. Потом «налёт ОБХСС», бросок мешка через окно или забор, уход «лейтенанта» с «задержанным». Жертва остаётся одна, без денег, без прав, без возможности пожаловаться — она же сама в 88-й по уши.

И что?

А то

Что зная — что мешок полетит. В какую сторону полетит. Кто его поймает. Когда войдут «менты». В какой момент Вопила сделает шаг назад, чтобы прикрыться чужой спиной.

Я могу подыграть до определённого момента, а потом вмешаться там, где он не ждёт.

Например — перехватить мешок. Не дать улететь.

Или — сделать так, чтобы человек, который должен поймать мешок, не поймал.

Любая из этих точек ломает всю схему. И тогда — я не пострадавший. Я просто человек, который пришёл на сделку, на сделке что-то пошло не так у продавца, и в этой суматохе я ушёл с долларами. Но я и пострадавший.Ко мне никаких претензий.

Хорошо. Это уже другой разговор.

Но есть проблема.

Один я это не сделаю.

Чтобы перехватить мешок — нужен человек снаружи. Чтобы нейтрализовать подельника — ещё один. Если есть водила на «Москвиче» — третий нужен, чтобы машина не уехала.

То есть мне нужно минимум двое. Лучше трое. Готовых не просто стоять и смотреть, а реально вцепиться.

Олег? Федя? Не пойдут. То есть пойдут — ради меня. Но не для такой задачи. Олег — мажор, на драке с подельниками Вопилы он растеряется в первую секунду. Федя — добряк, ему такое в голову не зайдёт, у него руки для другого.

Мне нужны другие люди. Те, для кого сто рублей — это большие деньги, и они за них пойдут. То есть нужны . Голодные.

Кто.

Я перебрал в голове знакомых. Не подходило никого.

Время . Не хватало время.

За окном Хабаровск окончательно погрузился в темноту. Где-то в одной из хрущёвок Вопила, наверное, сейчас расслабленно ужинает, верит в завтрашний лёгкий сезон.

А у меня — половина плана.

Половину плана за один вечер на пирожках с ливером — это, пожалуй, нормально. Дальше думать смысла нет, уткнусь в ту же стену. Голова уже плывёт от расчётов.

Я допил кружку, отнёс на кухню. Дверь брата приоткрылась — оттуда высунулась рука, быстро схватила пирожок и втянулась обратно.

Я усмехнулся.

В восемь — тренировка. Не то чтобы я был в форме после сегодняшней Поляны, но пропускать нельзя. Иваныч предупредил последний раз. Да и голова на ринге проветрится — может, что и выкристаллизуется.

Я пошёл собираться.

Выскочил уже бегом. Чёрт, опаздываю.

Ночной бег по району — это всегда лотерея. В это время на квадратный метр здесь зашкаливает количество колдобин и буераков. Я летел в сторону пятьдесят шестой школы, ноги в обычных ботинках — совсем не для бега — чётко вбивали ритм в асфальт. Удивительно, но дыхалка работала. Прогресс был налицо: даже в тяжёлой аляске я почти не задыхался.

Пролетая мимо кинотеатра «Восход», я услышал за спиной характерный смех.

— Эй, спортсмен, сюда иди!

Чёрт. Лом с Цоем.

То, что мы договорились возле школы, уже благополучно забыто. Судя по голосам — толпа под кайфом, ищущая куража. Сейчас у них в крови бурлит адреналин и желание поглумиться. Но Иваныч на тренировке меня убьёт за опоздание, поэтому я только прибавил ходу.

— Стой, сука! — донеслось сзади.

Возле ДК Судостроитель я увидел знакомые силуэты. Братья Абросимовы. Старшему семнадцать, младшему шестнадцать, как мне. Голодные, ободранные, шли, передавая друг другу булку хлеба, как величайшую ценность. Пацаны из тех, кого органы опеки давно хотели забрать в детдом, но кто туда добровольно пойдёт.

Они со мной в одном зале. Иваныч их приметил задолго до меня — увидел, как старший лупит на спортплощадке какого-то жлоба за выроненную мелочь, и забрал в секцию. С тех пор работают как звери. Не потому что любят — потому что больше негде. И бьют они на спарринге так, как нормальные пацаны не бьют. Я это знал по себе — мне один раз от младшего прилетело по корпусу так, что я потом два дня дышал с трудом.К сожалению если не продвинутся по спорту ближайшие годы, а это вряд ли, то сгорят на стрелках.

Я резко затормозил, сорвал с плеча сумку и бросил им:

— Серёг, постереги. Там пирожки. Сейчас разберусь.

Старший поймал сумку, посмотрел мне за спину, посмотрел на меня. Понял всё за секунду.

— Подмогнуть?

— Ага с меня причитается.

Он кивнул. Мы свои. Не лезть, пока не позвали — это закон.

Скинул аляску на снег. Развернулся.

Преследователи были уже совсем близко. Впереди, тяжело дыша и распространяя запах перегара, бежал Лом. Здоровый. Пьяный в дрова — это видно было по тому, как заносило его на бегу. Цой шёл шагах в десяти позади, шатался, но уверенно — он был босс этой стаи и привык, что грязную работу делают за него. Сзади подтягивались ещё двое.

Лом приближался, полностью уверенный в безнаказанности. Он не ждал, что я остановлюсь. Он ждал, что я буду убегать, и собирался догнать.

Простая физика. Пьяный бегущий человек на скользком снегу — это не противник. Это снаряд, который сейчас сам прилетит мне в руки.

Когда между нами оставалось пара метров, я не стал ждать. Я сам шагнул навстречу — и в шаге выставил вперёд колено, прикрыв голову руками.

Хрясь.

Глухой костный звук удара в грудину. Лом на скорости влетел собственной грудью в моё колено, и его понесло дальше уже по инерции — назад, на спину. Падал он тяжело, как мешок с мукой. Воздух из него вышел весь сразу.

Это было даже не моё попадание. Это было его собственное падение. Просто моё колено оказалось не в том месте, в котором ему хотелось.

Я опустился на него коленом — на грудь, придавил.Хрясь удар правой по челюсти. Он захрипел, попытался скинуть, не смог. Я отжался.Тут же отход, отскочил, развернулся в стойку.

Двое из свиты Цоя поняли, что лёгкой прогулки не выйдет, и побежали мне в обход — один справа, один слева. Я успел только начать движение к правому, как из за спины вылетели Абросимовы.

Сами решили.

Влетели они технично, как привыкли в зале: жёсткие двойки в корпус, разрыв, снова вход. Сбили с ног обоих за секунды. Я даже не успел развернуться — противники уже валялись на асфальте.

И дальше пошла та работа, которая на языке улиц называется «откатка». Серёга со младшим методично, без слов, добивали ботинками по бокам и почкам. Те крутились на асфальте, закрывая головы, пытались отползти.

Абросимовы били не как на ринге. Это были голодные пацаны, у которых наружу сейчас выходило всё — отец, который пил, потом ушёл, потом помер; мать, которая работала в две смены и приходила никакая; и тоже пила, ободранные локти, чужие пальто, чужие ботинки, голод. Каждый удар — за свою жизнь. Я знал это, потому что иногда видел их вечером, когда они просто сидели у подъезда и молчали. Молчат — значит, копят.Копят злость на это мир.Нам их не понять.

Я их не останавливал. И не потому что хотел, чтоб тех изувечили. Просто понимал: остановить сейчас — значит обидеть. У них была своя, на эту минуту, правда.

Цой остался стоять.

Не свернул. Это было даже хорошо для него — для его репутации. Хотя для здоровья хуже.

Он опустился в низкую стойку каратэ.

Я секунду на это смотрел.

Каратэ. Серьёзно? На утоптанном снегу с наледью?

Я знал этот тип. В позднем восемьдесят пятом по подвалам шёл слух, что есть какая-то секция, где «учат настоящему», и в эту секцию ходили люди, которые потом важно надували щёки во дворах. Учили там, судя по тому, что я видел, плохо и мало — но стойку показать успевали.

Я имитировал выпад правой. Резко, коротко, чтобы он повёлся.

Он повёлся. Выбросил маваши с правой ноги, в голову.

И пошатнулся. Ровно так, как должен был пошатнутся человек, который встал в каратистскую стойку на льду. Опорная нога ушла, баланс потерян, нога, которой он бил, провисает в воздухе. Я её перехватил, не глядя — она сама пришла в руки.

Сократил дистанцию, шагнул за его опорную, толкнул в горло основанием ладони. Он завалился на спину, как столб.

Я упал на него сверху — коленями на грудь и предплечьями на руки. Он попытался вырваться. Лбом ему в нос — раз, второй. Кровь сразу пошла обильно, чёрная в темноте.

— Сука, тебе конец, — прохрипел он.

Бах. Кулаком в нос ещё раз.

Он задыхался. Сворачивался возле моих ног. Кровь смешивалась со слюной и текла по щеке в воротник.

Я остановился.

Не потому что пожалел. Потому что — хватит. Дальше начиналось то, чего мне не нужно было ни сейчас, ни потом.

Сел на нём, тяжело дыша. Рука горела. Костяшки сбиты. В голове било кровью.

— Слышь, — сказал я ему тихо. — Ты сам подошёл. Я мимо шёл.

Он только хрипел.

— У меня тренировка. Я сейчас встану и пойду. Ты лежи. Тебе лежать сейчас удобно. Понял?

Он что-то сипло выдавил. Что — я не разобрал.

— Если узнаю, что ты обо мне где-то говоришь — найду. Не я. Найдут. Понял?

Он закрыл глаза. Кивнул — еле-еле, носом дёрнул.

Я встал.

Двое, которых обрабатывали братья, давно сверкали пятками в темноте. Лом ещё лежал, дышал тяжёло, на животе. Жив. Будет жить. Рёбра, может, треснули — но это его проблема.

Мы постояли втроём.

Я тяжело дышал. Серёга рядом сплюнул кровью — судя по всему, кто-то из тех двоих успел ему заехать по губе. Младший вытирал ладонь о штаны.

Никто ничего не говорил.

Я подошёл, поднял аляску из снега, отряхнул. Накинул. Молнию закрывал, и руки заметно тряслись — не от страха, поздно для страха. От ушедшего адреналина. Это у меня всегда так: во время — холод, после — трясёт.

— Куртку отряхни, — сказал я Серёге. — Сзади весь в снегу.

Он повернулся, я ему отряхнул спину.

Мы пошли. Молча. По снегу скрипели три пары ботинок.

Прошли площадь перед ДК.

— Игорёк, — сказал старший, не глядя на меня.

— А.

— А пирожки... они с чем были?

Я остановился. Посмотрел на него. На младшего. У них обоих лица были голодные, спокойные и какие-то очень взрослые — как будто им не пятнадцать и семнадцать, а сорок.

Я открыл сумку. Достал свёрток. Развернул газету. Пирожки, побитые в драке, лежали аккуратной кучкой — бабушка вечно перекладывала их так, чтобы не помялись, и они не помялись даже сейчас.

— С картошкой и мясом, Серёг. С картошкой и мясом.

Старший взял один, передал младшему. Взял второй себе. Они начали есть медленно, как едят люди, которые умеют растягивать вкус.

Я тоже взял один. Жевал и думал, что на тренировку я опоздал капитально и Иваныч меня сейчас порвёт. И что Цой меня запомнит — это плохо. И что Лом, когда очухается, тоже запомнит — это ещё хуже, потому что Лом тупой и злопамятный.

И что у меня костяшки правой будут болеть всю неделю. И завтра в школе придётся объяснять, почему рука распухла.

И что Серёга идёт рядом и жуёт пирожок с тем выражением, с каким люди молятся.

Мы зашли в теплый вестибюль .

— Побежали, — сказал я. — Опаздываем.

Они кивнули. Доели на ходу.

Иваныч, конечно, нас порвёт всех троих.

Но это потом.