Часть первая — Новая жизнь. У церкви стояла карета, там пышная свадьба была
Бедро, с которого даже швы ещё не сняли, болело нестерпимо, но Бертран стоял навытяжку перед королевской четой и старался не морщиться.
— Так значит, — сказала её величество, со странным, очень странным выражением лица разглядывая его в упор, — вы и есть тот помощник командующего гарнизоном, благодаря которому мы были избавлены от вмешательства в войну орков — неважно, на стороне Краснолесья или в собственных интересах. Войны против двух противников разом нам точно было не выиграть.
— Нам просто повезло, ваше величество, что орки отсупили, решив, будто крепость им не по зубам, — почтительно ответил Бертран. — Ещё одну попытку штурма было бы уже просто некому отбивать, поскольку тех, кто вообще не был ранен, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
— Но вы всё же выстояли, несмотря на то, что ваш командир — опытный, знающий, уважаемый всеми человек был убит, и заменить его пришлось вам? — В голосе королевы позванивали ледышки. Словно она не отдавала должное храбрости и воинским умениям молодого сотника, а упрекала его.
— Наши солдаты бились насмерть, ваше величество, — уже с несколько натянутым почтением ответил Бертран. — А на стенах вместе с нами стояли все жители крепости: перевязывали раненых, носили камни, кипятили воду, сталкивали лестницы… Мы не справились бы без них.
— А укрепления сильно пострадали? — спросил молчавший до сих король. Он тоже рассматривал Бертрана так, словно пытался что-то такое, известное ему одному, углядеть в ничем особо не примечательном молодом человеке. Нет, Мать Всех Живущих была к тому милостива, одарив вполне мужественной и вовсе не отталкивающей внешностью, но в русых волосах, серых глазах и самых обычных для Срединных земель чертах лица не было ровно ничего, чтобы так пристально его разглядывать.
— Да, ваше величество, — твёрдо ответил Бертран, никогда не понимавший желания выслужиться перед вышестоящими, сообщая им то, что те хотели бы услышать. Пусть знают реальное положение вещей! От вранья разбитые катапультами стены и опасно кренящиеся башни крепче не станут. — Очень сильно. И если до зимы не принять мер…
— Меры будут приняты, — перебил его король, и Бертран молча поклонился. — Впрочем, это уже не ваша забота — на границу вы не вернётесь.
— Как прикажете, ваше величество, — тоскливо отозвался Бертран. Вот ведь сволочь Альберт! Накаркал: «Вот увидишь, останешься в столице…» В столице оставаться бывший, очевидно, уже теперь помощник командира гарнизона совершенно не хотел — ему полдня во дворце хватило, чтобы тихо возненавидеть этот насквозь фальшивый мирок.
— Гномы предлагают нам помощь в восстановлении укреплений, — продолжил король. Бертран в лёгком недоумении ждал продолжения: сколько он знал бородатое племя, гном стакан воды не подаст без выгоды для себя, но какое он имеет к ним отношение? — Разумеется, на выгодных для них условиях. — Вот уж точно — «разумеется»! — И одно из этих условий — вы, барон.
— Барон? — вскинулся Бертран. — Что с моими братьями? Неужели все четверо…
— Нет-нет, — успокаивающе проговорил король. — Баронским титулом я вас жалую за ваши заслуги перед короной.
— Благодарю вас, ваше величество.
— Не за что, — король чуть усмехнулся. — Ваш старший брат вернул вашей матери её приданое, а она отдаёт его вам. Так что вы теперь барон Гнезда Грифона.
Ну… вот уж правда — не за что. Обозвать баронством крупное, но не сказать чтобы богатое село, несколько хуторков и старую, латаную-перелатанную крепость над ними… разве что признать своими вассалами оборотней в тамошних лесах, но набирающие всё больше влияния жрецы Девяти такого жеста точно не оценят. Бертран, конечно, вслух этого не сказал, только голову якобы почтительно наклонил, пряча усмешку.
— Скажите-ка, сир Бертран, — неторопливо проговорил его величество, — вы ведь даже не обручены?
Тот чуть замялся, но король есть король:
— У нашего командира осталась дочь…
— Я позабочусь о ней, — вмешалась королева. — Надеюсь, вы не совершили никакой романтической глупости перед лицом неминуемой смерти и прочего в том же духе?
Бертран закаменел лицом и ответил, что сира Аманда — порядочная девушка…
— Да-да, — снова перебила его королева. — Я поняла. Будет ей и достойный жених, и достойное приданое — можете об этом больше не беспокоиться.
Тот подумал, что как раз теперь он, кажется, беспокоиться и начнёт, но тут король спросил его:
— А скажите, сир Бертран, стоит ли, по-вашему, свобода выбора одного человека — безопасности границ всего королевства?
Ловушка была видна невооружённым глазом, но Бертран вздохнул и шагнул в петлю:
— Разумеется, нет, ваше величество. Если гномы требуют…
И он мысленно нарисовал себе коренастую невесту с тёмным пушком на щеках и над верхней губой, похожую на молодого, ещё безбородого гнома и одетую примерно так же. Ну… привыкнуть можно и не к такому, наверное, зато гномы любого пола беззаветно преданы тем, кого считают своими — настолько же, насколько не любят чужаков. Только непонятно, зачем им сдалось Гнездо Грифона? Лесом гномы всерьёз не интересовались никогда, они даже в шахтах своих вроде бы деревянными креплениями не пользовались. Или они просто не у людей лес покупают? Эльфы, к примеру, при всём их самомнении никогда не пытались оспорить первенство гномов в кузнечном ремесле. Они вполне могли менять древесину из Вечного Леса на оружие или инструменты Из-Под Горы.
— Не гномы, — возразил король. — Ранлитт, Владычица Драконьей Башни, желает вступить с вами в брак. Равный, — уточнил он прежде, чем Бертран успел подобрать отвалившуюся челюсть. — Вы, надеюсь, не имеете предубеждений против таких браков?
Бертран только механически кивнул. Он был пятым сыном весьма небогатого, вежливо говоря, барона, который и титул-то свой получил незадолго до рождения своего последнего сына. Прямая дорога была безземельному сеньору либо в консорты к девице выше его по статусу, либо в супруги к дочери сапожника, разбогатевшего на военных поставках. А то и вовсе в паладины недавно созданного ордена Пути, требующего со своих членов безбрачия в обмен на иные блага. Но… Ранлитт? Кто она вообще такая? И Драконья Башня — это где? И какое, чтоб его мантикоры задрали, всё это имеет отношение к нему, Бертрану, новоявленному барону Гнезда Грифона?
* * *
Равноденствие праздновалось шумно, хоть и не слишком сытно: кроме собственно равноденствия и окончания полевых работ, народ радовался завершению войны. Как бы даже победоносному — если считать победой стоившие неимоверных усилий попытки пинками выгнать из страны зарвавшихся соседей. На этом фоне скромная церемония в маленьком храме потерявшей былое поклонение Матери Всех Живущих осталась практически незамеченной. На ней, правда, присутствовал сам король, но в ту осень король с королевой много где были гостями, улыбаясь и произнося милостивые речи. И почему бы его величеству было не поздравить лично молодого сотника, который, по слухам, избавил северо-западную окраину королевства от нашествия горных орков — врагов могучих, свирепых и куда более опасных, чем соседи из Краснолесья? Король даже поцеловал в лоб новобрачного, к бесконечному умилению прихожанок, жалеющих такого милого юношу, зачем-то вступающего в брак с несомненной колдуньей: а у кого же ещё в глазах будет столько горнего знания — и столько высокомерной скуки? Хорошо, хоть колдунья была не старая и не уродливая, а молодая, почти ровесница жениху, и в общем, даже на ревнивый женский взгляд, вполне привлекательная. На эльфийку, что ли, похожа — высокая, тонкая, гибкая, с истинно эльфийским ленивым презрением в глазах. А глаза у негодяйки были возмутительно красивы. Такие ярко-синие, каких у нормальных людей просто быть не может: небось, навела морок какой или ещё как наколдовала.
Бертран церемонию отстоял с некоторым усилием: ногу ему дворцовые целители подлечили, однако глубокая рана, оставленная отравленным лезвием, закрылась, но не затянулась по-настоящему и вообще заживала медленно и как-то неохотно. Превозмогая боль, он послушно производил все положенные манипуляции, под конец поцеловал супругу в равнодушные губы (неожиданно горячие, словно её мучила лихорадка), приложился к руке её матушки, слегка, честно сказать, пугавшей Бертрана, но чем, он даже объяснить себе не брался, и поблагодарил короля за оказанную честь — личное присутствие на свадьбе.
А едва церемония завершилась, его посадили в карету, только-только дав попрощаться с матерью и братьями, и новобрачные покинули столицу. Ранлитт, глядя, как мучительно пытается её супруг пристроить больную ногу, чтобы меньше досаждала, вынула откуда-то из складок одежды флакон синего стекла, в каких с юга привозят розовую и лавандовую воду, и протянула ему. Бертран понюхал маслянистую жидкость (гадость редкостная!), хмыкнул и сделал три глотка, которые ему посоветовала чародейка… ну, наверное, чародейка — попытки хоть что-нибудь узнать о будущей супруге остались, можно сказать, без результата. Единственный из всех, ветхий старичок, когда-то служивший в королевском архиве, со скрипом припомнил, что Ранлиттом вроде бы звали дракона с Золотого Нагорья, но про того уже очень давно ничего не слышно: может быть, впал в спячку? Если б его кто-то одолел, шуму было бы много, с десяток баллад бы сложили… ну, одну-другую — точно! Чародейка, в отсутствие дракона построившая себе башню на Золотом Нагорье, могла назваться так из тщеславия или чтобы попугать соседей, к примеру.
Бертран вяло размышлял об этом, провожая взглядом убегающие назад сжатые поля и начинающие золотиться перелески: от попыток завязать разговор его супруга уклонилась, сказав: «Завтра, всё завтра». Ну, завтра — так завтра. Зелье подействовало, боль затихла, но взамен наползала сонная одурь. Бертран пытался было с нею бороться, но ехали долго, молча, было тряско и скучно, и он наконец дал себе сползти в беспокойный тревожный сон. В этом сне его привязывали на спину чёрному дракону, для чего-то заботливо укутывая меховым одеялом (а, ну да, в небе же холодно, как высоко в горах, — во сне догадался он), чародейка села рядом, приобняла Бертрана для верности одной рукой, второй ухватилась за шип гребня, и дракон, ворча про пожилую женщину, вынужденную таскать на спине двух молодых бездельников, прянул вверх.