Вот и всё, мой друг, вот и всё

Грета сноровисто помогла Бертрану надеть доспехи, тот коротко и деловито раздал приказания: из посёлка всех гнать в башню, скотину выпустить, но с собой отнюдь не тащить, и вообще, брать самое ценное, а лучше — только тёплые вещи и еду, на заставу же послать кого-нибудь из волчат с категорическим приказом в бой не вступать ни под каким видом, а немедленно уходить в лес и прятаться там, поскольку добраться до башни раньше долгомысских они вряд ли успеют.

Ранлитт новость о постояльцах в её башне совсем не обрадовала, но она только покривилась и приказала своим змейкам мужчин с оружием сразу гнать на стену, а прочих — в подземелья: и для них безопаснее, и не будут шляться по дворам, пристройкам и, Предвечная храни, по самой башне, где им вообще нечего делать. Матери она раз за разом, злясь на свою беспомощность, посылала Зов, но та не откликалась. Ранлитт знала, что рано или поздно она отзовётся, разумеется, вот только когда случится это «поздно»? Ни рыцарям, ни арбалетчикам башню было не взять, да и не для штурма они шли сюда. Наверняка князю не нравился новый сосед, слишком быстро набирающий силы и известность, и он решил раздавить опасность в зародыше, ведь если дома сжечь, скотину либо угнать, либо перерезать, башню же осадить наглухо, то в течение месяца толпа, согнанная под её защиту, просто перемрёт от голода и болезней, вызванных скученностью. «А ещё раньше, — мрачно подумала Ранлитт, — взбунтуется и попытается ограбить своего защитника: либо в поисках припрятанного продовольствия, либо в идиотской надежде откупиться колдовским золотом от захватчиков…» Она тихо выругалась, но ни слова Бертрану, спешно садящемуся в седло, так и не сказала. Не стала лезть под руку в такой момент. Ладно, матушка в конце концов отзовётся всё-таки, а когда сюда явится старая драконица, очень недовольная тем, что ей не дали поспать, князь Долгого Мыса может и не досчитаться парочки сыновей.

Бертран в сопровождении Греты (Ржавому он приказал оставаться в башне и командовать там в его отсутствие) поскакал к посёлку. Против ожидания, особой суеты там не наблюдалось — всё-таки селиться на новом, почти диком месте приходил народ, готовый к трудностям и опасностям такой жизни. Даже горожанки, которых привела жрица, не теряли время на причитания. Носами они хлюпали, конечно, и слёзы утирали, но при этом поспешно собирали одеяла, плащи и шерстяные платки, сало, ветчину, уже выпеченный хлеб, нагружали добром мужей и детей постарше, мелких хватали на руки и, разгоняя тупо бродящих тут и там овец (счастливые козы уже вовсю шастали по огородам), торопились к башне страшной, но всё-таки своей колдуньи, жены его милости. Только на площади у бывшего общего дома первых поселенцев несколько женщин накинулись на Бертрана с паническими воплями, но он, рявкнув хорошенько и приказав говорить одной, а не хором, кое-как разобрал, что несколько девочек ушли за грибами, а с ними, как обычно — пара мальчишек-оборотней: и защитить, и ядовитые грибы сразу унюхать, и на помощь позвать в случае чего. Бертран отправил по следам юных добытчиц очередного оборотня (что бы они делали без волков?), матерям безапелляционным тоном приказал отправляться в башню, а сам, полный дурных предчувствий, двинулся дальше по посёлку, в который раз отметив, что строились его разнообразные подданные как придётся, селясь поближе к своим соплеменникам, и поэтому улиц как таковых в поселении практически не было, а были отдельные группки строений. «Если всё это сожгут, — мрачно подумал он, — прикажу заново строиться не где попало, а по моему плану».

Они двигались по стремительно пустеющему поселению в сторону развилки у Нижнего моста, от которого одна дорога шла к посёлку, другая — к башне. Мост был рассчитан на купеческие фуры, и тяжёлую конницу, к сожалению, выдержать должен был легко. Бертран запоздало подумал, что надо было в обмен на разрешение строиться стрясти с гномов бочонок-другой той жутковатой дряни, которой они пробивают тоннели в скалах — пытаться жечь толстенные брусья настила после почти месяца непрерывных дождей было бессмысленно.

До развилки они с Гретой, от самой конюшни не сказавшей ни слова, так что Бертран то и дело недоверчиво на неё поглядывал, не добрались: к речке, вернее, к лёгкому мостику через неё, с визгами и воплями бежали, путаясь в подолах, девчонки. Оборотни, ухватив за руки младших, практически тащили их за собой, старшим приходилось кое-как поспевать за ними, но из леса за ними гнались взрослые здоровые мужики, и кто первым доберётся до моста, гадать не приходилось. Грета, завидев бегущих за детьми солдат, переменилась в лице, словно призраков увидела — наверное, страшных призраков из своего детства, и Бертран послал коня в галоп, вытягивая меч из ножен. Для рыцарских коней под всадниками в тяжёлой броне мост, конечно, был хлипковат, он просто ходуном заходил, когда Бертран с Гретой по очереди вихрем пронеслись по нему, но выдержал, словно его тролль, усердно задабриваемый подношениями, решил помочь барону и его людям-нелюдям. Долгомысские пешие стрелки, завидев рыцаря с оруженосцем, бросились было кто врассыпную, кто обратно к лесу, но в Грете вскипела бешеная орочья кровь, её даже несколько болтов в упор от самых опытных и хладнокровных не сумели не то что остановить — хотя бы заставить совершать манёвры уклонения, и из десятка, заходившего на посёлок лесной тропой, не уцелел никто.

«Да уж, Лягушачий Рот», — с лёгким содроганием подумал Бертран, глядя на жуткий оскал смешливой болтушки Греты, слизывающей чужую кровь с аспидного лезвия меча, который ей торжественно вручила… всучила Ранлитт: «Мой супруг мне нужен живым, девка, так что бери, пока даю». Понятно, что наёмница и прежде убивала не раз и не два, Бертран и на разбойников с нею ходил и видел, какова она в бою, но тут она повернулась к нему незнакомой, пугающей стороной, и он подумал, а чего ещё он не знает о женщине, прикрывающей ему спину?

Оборотни перевели девчонок через мост и теперь гнали, иначе не скажешь, к дороге на башню, наискосок через перелесок — у тех, задыхающихся от бега, даже реветь от страха не получалось. Бертран, свесившись с седла, цапнул за ворот самую мелкую, втаскивая к себе, Грета умудрилась подхватить ещё одну, постарше, покрупнее. Всё-таки она и статью уступала отнюдь не хлипкому мужчине, и сменять кольчугу на настоящую броню отказалась наотрез, разве что без особой охоты приняла — в счёт жалования! — новую, куда надёжнее, хоть и тяжелее при этом. Движение чуть ускорилось, но когда они выбрались на дорогу, ведущую к башне, Бертран увидел с крутого подъёма, как внизу вражеская конница переезжает мост — осторожно, неторопливо, но неостановимо, как прилив. Он посмотрел на Грету, она опустила глаза и полезла из седла.

— Извиняй, твая миласть, — глухо сказала она, зашвыривая на спину своему рыжему мерину ещё одну девчонку, — да только, кажись, кончился мой кантракт. — Смотреть на своего нанимателя она избегала, зато рявкнула на двух подростков: — Чего отцепились? А ну, взялись за стремя и к башне, живо! Те в броне, вас не догонят. — Она всё-таки подняла на Бертрана тоскливые глаза и сказала: — Я-то сваё пажила уже, а дурищ этих жалко. Пускай хоть они паживут.

Он кивнул, спешился сам, так же подсадил ещё одну девчонку: они вдвоём весили меньше, чем он один, даже без доспехов и оружия.

— Перекидывайтесь, — приказал он оборотням. — Доберётесь до ворот, передайте мой приказ поднять мост.

— А вы, вашмилсть? — испуганно спросил один из подростков.

— Без вас мы отобьёмся, — уверенно соврал он. — А потом сбросите нам лестницу.

Мальчишка закивал, свято уверенный в способности господина барона отбиться пешим от двух десятков конных противников. Старший оборотень задержал на своём сеньоре понимающий взгляд, но смолчал: барон — хозяин своим людям и нелюдям, но именно поэтому он обязан их защищать, даже ценой своей жизни. Очень многие знатные господа начали забывать, за что им платят подати и кланяются с двадцати шагов, но Бертран из Гнезда Грифона — тот помнил.

Они с Гретой проводили глазами быстро удаляющихся беглецов, потом одинаково перевели взгляды назад, вниз: ощетинившись копьями, на крутой склон не торопясь вползала стальная гусеница.

— Надо б нам залезть на прихорок какой, — деловито проговорила наёмница. — А то стопчут попросту, даже прихватить с собой ни которого не успеем.

— А вон на повороте хороший холмик, даже с разбегу на лошади не подняться, — Бертран кивнул на поросший всё ещё густой и ярко-зелёной, сочной и очень скользкой травой холм, небольшой, но с крутыми склонами. — Встанем там и прихватим с собой кого успеем.

— Аха, — с готовностью согласилась Грета. — Кабы тока арбалетчиков княжич не подохнал да не сделал из нас ихольницы.

— Ну, я на его месте так бы и сделал, — признал Бертран. — Будем надеяться, у него найдутся идиоты, желающие похвастаться, что лично убили самозванца.

Они вскарабкались на холмик, встали рядом и Грета сказала вдруг:

— А помнишь, твая миласть, как мы встретились, а? Ты там, во дворе, стаял красивый такой, и хлаза как небо, — при её орочьих маленьких жёлтых глазках, даже голубовато-серые, словно небо облачным днём, наверное, казались красивыми, — и сам ровно принц из сказки какой. — Её южные «А» в речи то проскакивали, то терялись, из чего Бертран заключил, что она, в общем, почти спокойна. — Я как хлянула, так и влюбилась без памяти, ровно девчонка сопливая.

Она рывком засадила щит острым концом в неподатливую каменистую землю и, схватив Бертрана за плечи, жадно впилась в его губы, почти прикусив нижнюю. Слегка растерявшись от такого напора, он всё же ответил на поцелуй. Однако целоваться, шаря латными перчатками по пластинам брони — сомнительное удовольствие, и Грета первая отступила на шаг, не сводя с Бертрана шальных глаз.

— Ну и ладно, — сказала она. — Теперь и сдохнуть можно.