Когда сказка не кончается свадьбой
Стоя на площадке приземистой надвратной башни, Ранлитт смотрела на холм, где стояли двое самоубийц — её супруг и влюблённая в него орочья полукровка: Бертран, кажется, был единственным, кто умудрился за пять лет не заметить и не понять этого. По дороге к ним неспешно приближались рыцари, во главе которых ехал тип в позолоченной броне и в алом плаще, очевидно, тот самый младший сын князя. Остановившись у холма, он пафосным жестом простёр руку к Бертрану, но обратился с какой-то речью вовсе не к нему, а к своей свите. «Сдавайся, дурак, — мысленно взмолилась Ранлитт. — Сдайся, и я тебя выкуплю, даже если придётся отдать твой вес в золоте — считая оружие, доспехи и оруженосца».
Но, похоже, предложения сдаться её супругу не поступило. Во всяком случае, на него княжеский сын даже не глянул, заставив Ранлитт глухо зарычать от бессильной ненависти. Стоящий рядом Ржавый как-то странно глянул на неё, но драконице было не до странных взглядов рыжего дезертира: она неотрывно смотрела, как всадники раздались в стороны, пропуская вперёд арбалетчиков. Беззвучный Зов, кажется, хлестнул по ушам даже тех, кто просто не мог, не в состоянии был его слышать — столько в нём было отчаяния, что народ на стенах беспокойно завертел головами, не понимая, что это было. Ответ пришёл спустя некоторое время, когда Ранлитт перестала уже его ждать: мать услышала.
Вот только после трёхлетнего сна ей нужно будет сначала поохотиться, чтобы на полёт хватило сил. И потребуется не час и не два, чтобы с отрогов Злого добраться до Драконьей Башни. За оскорбление, нанесённое её дочери жалкими двуногими тварями, Малсара отомстит, конечно, страшно, но Бертран к этому времени будет мёртв. Ранлитт впилась ногтями в камень парапета, ломая их, но не чувствуя боли. Её супруг… ЕЁ супруг, её законная собственность сейчас умрёт у неё на глазах. Умрёт — и не будет больше ни вечерних бесед о делах у пылающего камина, ни лёгкой болтовни ни о чём в постели, ни крепкого плеча под головой, ни надёжных рук, сцепленных на животе…
Стрелки единым движением вскинули арбалеты, стальной шквал хлестнул по вскинутым щитам, заставив пару на холме пошатнуться, но единственный недостаток гномьих изделий — немаленький вес: и щиты, и броня выдержали. Во что превратились тела под доспехами — об этом даже помыслить было страшно, разумеется, но открытых ран, видимо, не было, судя по обескураженному переглядыванию стрелков. По стене пополз глухой ропот, кто-то выкрикнул, что надо выйти и отбить у сволочей его милость — сил нет глядеть, как его убивают, пока они тут отсиживаются за стеной.
— Заткни крикунов, — не глядя на Ржавого, бросила ему Ранлитт. Тот ощутимо скрипнул зубами, но заорал, чтобы стояли где стоят и стрелы не тратили, пока вражьи морды не подойдут ближе. На дым, поползший со стороны посёлка, никто, кажется, даже не обернулся.
Арбалеты были перезаряжены, и новый ливень болтов заставил наёмницу упасть на колени. Бертран с заметным усилием помог ей подняться и, сколько сумел, прикрыл плечом. Она что-то сказала ему, неслышное отсюда, и он кивнул. «Попросила добить, — догадалась Ранлитт, — чтобы не взяли живой. Разумно…» Бешенство поднималось в ней душной волной, от него темнело в глазах и крошились стиснутые зубы. Злость на колдуна, который обрёк её на существование в этом жалком теле, неспособном толком защитить даже себя, не то что того, кто так легко впустил в свою душу и жизнь, кто незаметно стал так необходим. «Подожди у меня, мерзавец, — с жгучей ненавистью подумала она, — я найду тебя в новом воплощении, каким бы оно ни было, и отправлю на новый круг перерождения по частям! Очень, очень медленно и по очень маленьким частям отправлю. Если бы не твоё проклятие, трусливая тварь, я бы сейчас летела к Берту…»
Арбалетчики выстрелили снова, так же слитно, и на этот раз выстрелы чуть не сбросили Бертрана с холма — он с трудом удержал равновесие. Вернее, упавшая ему в ноги Грета вцепилась в него, не давая скатиться вниз, но сама уже подняться не смогла, даже с его помощью. «Вот и всё, — мелькнула обречённая мысль. — Вот и всё…» Впереди серой стеной вставали бесконечные годы, в которых никогда больше не будет ни тепла, ни доверия, ни света, потому что не будет больше того, кто заслуживал доверия про́клятой драконицы. Кто ни разу за пять лет не взял ни медяка из сокровищницы, которой никакое строительство не могло нанести серьёзный ущерб. Кому даже мысль такая в голову не приходила — что его супруга безмерно, по человеческим меркам, богата. Кто навязанную супругу ценил и оберегал, что-то такое рассмотрев в тёмной драконьей душе, заслуживающее симпатии и заботы… Ранлитт подалась вперёд и зарычала от душившей её злобы. Если бы она только могла сбросить проклятие!
Лучники-полуэльфы шарахнулись от неё, Ржавый тоже попятился, сделав знак, отгоняющий злую силу, и Ранлитт не сразу поняла, почему рыжий верзила, не сводя с неё расширенных глаз, всё сильнее запрокидывает голову. Площадка становилась катастрофически тесна, и чтобы удержать равновесие, ей пришлось взмахнуть крыльями, сбивая с ног пятящихся от неё защитников башни. Страшные когти оставили глубокие борозды в каменной кладке, и у Ранлитт, понявшей наконец, в чём дело, вырвался торжествующий рёв. Она ринулась со стены, и воздух послушно взвихрился под крыльями, рвавшими ветер. Драконица помчалась к холму у дороги, он ничего не забыла, ничему не разучилась — крылья несли её вперёд, хвост чутко направлял движения, жидкое пламя ласкалось в глотке, просилось наружу… Да! О да, она будет жечь, рвать когтями, поднимать в воздух и швырять о скалы… Ещё как будет! Она напомнит этому жалкому князьку, за что башню прозвали Драконьей!
Алый плащ сразу бросился в глаза, Ранлитт выхватила его владельца из ломающегося строя и с наслаждением разорвала пополам, не заметив стальной скорлупы. Запоздало мелькнула мысль, что живым сын князя был бы полезнее, но драконица отогнала её: у неё и без заложника было что предложить Долгому Мысу. Остатки города, к примеру — после того, как они вдвоём с матушкой наведаются туда. Отогнав разбегающихся в панике людишек от холма на безопасное для супруга расстояние, она плюнула огнём, превращая беглецов в живые факелы, взмыла вверх, удивилась клюнувшим её болтам, посмотрела, что за герой там нашёлся, и пронеслась над самой землёй, расшвыривая пытавшихся защищаться ударами шипастого хвоста.
Она кружила, взлетала и снова пикировала, рвала, жгла, сбрасывала с обрыва, как и хотела, пока из её поля зрения не пропали последние пытавшиеся бежать или сопротивляться. Впрочем, нет — нескольких, пустившихся удирать сразу и уже перебежавших по мосту на ту сторону, она преследовать не стала: должен же кто-то рассказать, какой это был кошмар. Рассказчики, разумеется, приврут впятеро, а слушатели ещё приукрасят, и желающих сразиться с драконом Золотого Нагорья не будет ещё очень долгое время. Ну, кроме обычных самоубийц, желающих прославиться, но это всегда было даже забавно.
Она вернулась к холму, аккуратно села, сложив крылья. Бертран неловко скатился к ней, пытаясь опереться на меч, как на костыль, осторожно приложил ладони к чешуе и восхищённо выдохнул:
— Какой же ты у меня красивая, Ритт. Синяя с золотом…
— Значит, для того, чтобы снять проклятие, тебе нужно было просто сильно пожелать этого? Сбросить его усилием воли? И при чём тут тогда отважный олух и доверчивый придурок, да ещё и королевской крови?
Перевязанный вдоль и поперёк, залитый зельями так, что в ушах булькало, Бертран полулежал в своей кровати, успокоенный заверениями Аира, что о Грете он тоже позаботится, и вообще его милости не о чем тревожиться, потому что орков и их полукровок и так убить сложно, а уж… «Ты давал ей драконью кровь?» — перебил Бертран. Аир кивнул, уточнив, что начал он с себя, а потом по приказу госпожи Ранлитт испробовал ту же схему на Ржавом: заметили, господин барон, что он посвежел, даже как будто помолодел? Разумеется, семейная жизнь всем идёт на пользу, никто и не удивился переменам в Бургомистре…
— Ну, королевскую кровь старуха наверняка приплела для красоты, — хмыкнула Ранлитт. — А чистый душой и храбрый сердцем… Берт, чтобы я ТАК захотела сбросить проклятие, мне нужно было увидеть, как тебя убивают. — Она отвернулась, искоса глянула на супруга и хмуро сказала: — Можешь считать это объяснением в любви.