Глава 29
Я смотрю на собственное отражение в зеркале и не могу узнать в некогда симпатичном личике саму себя: губы разбиты, из вздернутого носика течёт кровь. Сейчас я словно в клоунской маске разрисованной на манер лучшего грима к триллеру: размазанная губная помада пудрового оттенка пролегла в некой усмешке, в усмешке надо мной. Чёрные разводы туши напоминают, что от слёз сдержаться я не смогла, продемонстрировав всю свою слабость и боязнь.
Стоит умыться, смыть все следы и вызвать скорую. Как в прошлый раз не получится обойтись без огласки, тогда он дал пару оплеух и то в чисто воспитательных целях, но сегодня в нем проснулся монстр. И тот не гнушался побоев.
Все началось в тот злосчастный вечер ровно месяц назад. Юрка бросил меня одну, совершенно не удивив своим низким поступком, может он тем самым намекал, что защищать территорию, которая давно не твоя не стоит, а скорее всего Котов не супер герой, ему рыцарство априори не свойственно.
Игорь же, был в первый раз нежен. Как истинный джентльмен, он растягивал удовольствие и припечатав меня к стене, придушивая скользкими пальцами, наслаждался моим бессилием. Нашёптывая какая сладкая жизнь будет меня ожидать, если я решусь включить характер, а не пойду на его условия. Слова заползали ядовитой, едкой субстанцией, обволакивая и убивая во мне веру во всё хорошее в жизни.
Чего можно ждать от посторонних людей, когда родной человек способен злобой свернуть твою кровь, как уксус молоко? Именно, НИ-ЧЕ-ГО! И я ничего и ни от кого не ждала. Больше не ждала.
Поначалу я боролась как могла, но со временем прессинг усилился, активировав инстинкт самосохранения. Я спряталась, как мне казалось, очень хорошо, до сегодняшнего дня.
— Алло, скорая
— Девушка, мне нужна помощь, — с трудом выдыхала каждое слово, а те трещали вместе с шелестом корки слегка затянувшейся на губах, сочась сукровицей.
— Говорите громче, Вас не слышно. Какие у вас, жалобы?
— Я упала. Тошнота, рвота, головная боль, — ватный диск добротно смоченный перекисью залип в общей массе спутанных волос, слипшихся от крови в отвратные бурые сосульки.
— Продиктуйте адрес, бригада будет в течение часа.
— Ул. Парковая 4 квартира 12.
— Если плохо себя чувствуете, оставьте дверь открытой.
На том конце провода затрещали гудки. Я вздрогнула, выронив из рук телефон, оседая следом за ним на пол. В мыслях постоянно возвращаюсь к случившемуся, ища конец верёвочки замотанной в тугой клубок. Как ни стараюсь, но понять брата не могу. И горестно, и больно, и страшно.
— Скорую вызывали? — раздается уже чуть громче, и я выныриваю в реальность из вязкого болота раздумий.
Время как-то быстро пролетело, незамеченной вспышкой перед зажмуренными глазами, оставаясь россыпью мелькающих точек. Хотя возможно это последствия разбитой головы.
По злому стечению обстоятельств, а то есть по прописке, меня доставили в приёмное отделение третьей городской больницы. Сопроводив в кабинет, усадили на кушетку. Какое-то странное предчувствие лизнуло холодком спину, пересчитав знобящей дробью каждый позвонок. Сглатывая навязчивое ожидание, я уставилась на разбитые костяшки пальцев, единственную метку мести доказывающую, что Игорю от меня досталось по лицу пару раз.
Весь ураган чувств вернулся, проснулся как ото сна, лишь его голос задрожал у меня за спиной. Пришлось зажмуриться, чтобы слушать и смаковать каждый звук, каждое слово проникающие сквозь кожу, чтобы добраться до самого сердца, а там голодной кошкой скрестись, карябая старую рану. Холодным тоном внутреннее «я» нашёптывало, что Костя давно выкинул из своей головы воспоминания обо мне и сейчас завидя мою побитую мордашку, кроме сочувствия не испытает ко мне ровным счётом ничего. В отличие от меня, ведь я забывать отца моего будущего ребенка не хотела и не могла.
Давно пора было захлопнуть коробочку с личной коллекцией моментов связанных с недолгими, но чистыми отношениями с Костей. Но я же время от времени вскрывала этот тайник, перебирая в памяти поцелуи, объятия и ласки, которым больше не было места в наших жизнях. Снова столкнувшись лицом к лицу с Рубежанским, придется вытерпеть душевную боль, а она-то сильнее физической.
— Здравствуйте, меня зовут Константин Алексеевич и я должен…
Что он был мне должен, договорить ему не удалось. Наши глаза встретились, вернее Костины удивлённые глаза с моим заплывшим. Усевшись напротив меня, он растерянно схватился за переносицу и упёрся ею в собственные пальцы сложенные в кулак, пока другой рукой нервно щёлкал кнопочной ручкой.
Костя будто впал в какой-то ступор или занялся проведением древнего ритуала: он покачивал головой из стороны в сторону, всё яростнее отбивая ритм пальцем по кнопке, напоминая при этом сошедший с ума метроном. Что этот быстрый темп отсчитывал, известно было только Рубежанскому?
Потом он сунул ручку в карман и зарылся всей пятерней в тёмные вихры волос, взлохмачивая их, и продолжая молчать. Шок его сразил основательно, теперь ясность кому первому оказывать помощь, пропала. Я кровью не истекала, а следовательно могла и подождать, пока оцепеневшего доктора приведут в чувства. Благо у последнего включился внутренний резерв.
— Я искал тебя, — сухо прошептал Костя, придвигаясь ко мне ближе.
Аромат его туалетной воды дурманил, перебивая тяжёлый, железистый запах крови, что успела засохнуть под носом. Забавно получалось, что парфюм Кости не вызывал во мне революционных событий под лозунгом «токсикоз».
— Что прости? — я правда не расслышала, витая в каких-то своих думках и разглядывая Костю, словно пытаясь запомнить и сохранить на долгое время в памяти каждую чёрточку его лица: лёгкие морщинки у глаз, волевой подбородок с пробивающейся на нём щетиной.
— Я приходил несколько раз к тебе, пока соседка не сказала, что ты съехала с квартиры.
— Да, нам нужно было на время исчезнуть.
Я выпрямилась, почувствовав головокружение, толи от близости с Костей, толи испугавшись короткой фразы, выпорхнувшей птицей из заточения. Само собой вырвалось «нам», я так привыкла быть отождествленной с ребенком: он — моя часть, я — весь мир для него, а значит «я» стоит заменять на «мы». Мне нравилось, что теперь я далеко не одиночка. А вот Костя напрягся, зацепившись за информацию о вероятной моей компании.
— Позволь мне тебе помочь? — внимательно посмотрев на меня, спросил Константин. — Так не должно быть. Никто, слышишь, — его ладонь мягко коснулась моей щеки и большой палец в успокаивающем жесте заскользил по подбородку. — Никто не заслуживает насилия. Какие бы поступки не совершались, наказание рукоприкладством к женщине неприемлемо. Пусть ты обманула, оскорбила, изменила, да что угодно, бить женщину стрёмно.
До меня урывками долетали его слова, складывались в логическую цепочку и вырисовывали полную картину видения Костей всей ситуации. А он намекал, на Котова. То есть его бурная фантазия свела меня с Юрой, как и тогда подложила под него. А мне не впервой быть виноватой, да и к тому же я не специалист по НЛП, чтобы кого-то переубеждать мудрёными способами зомбирования. Константин не выслушал в прошлый раз и надеяться, что в этот раз всё будет иначе добровольный мазохизм.
— Это не Юра, — отмахнулась я и отстраненно посмотрела на медсестру, которая перестала заполнять бумаги и уставилась на нас во все глаза, при этом вытянув шею, желая расслышать каждое наше слово. — Игорь делит наследство, и его методы приобретают страшные масштабы.
В миг Костя напрягся и отвел взгляд, сжав скулы. Я нахмурилась, но понять по выражению напряжённого мужчины не могла истинных причин злости. Скорее всего он переживает за меня как врач, не более того! Кто я ему? Женщина бросившая его? Предавшая? Изменившая? Но я не была таковой, но доказать хоть что-то было не в моих силах.
Я в очередной раз всё испортила, потеряла единственного заботливого человека. Виноватых, кроме меня нет. Я боролась с желанием рассказать правду и спрятаться за сильной мужской спиной, но язык прочно прирос к нёбу.
— Я обязан вызвать милицию.
Костя сорвался с места, на несколько минут застыв у окна, чтобы вновь вернуться к банкетке, где я заламывала пальцы в нервном порыве. Теперь он возвышался надо мной, засунув руки в карманы голубых штанов спецовки. Мог бы сесть на своё место. Мог, но сел рядом, коснувшись меня плечом. Заставить себя не нервничать не получилось и я поерзав, слегка отстранилась от статного горячего тела.
— Не надо. Я всё равно не стану заявлять на него.
— Почему? Потому что он твой брат? — он бесился и задавая вопросы, сам же на них отвечал, продолжая играть желваками. — Тварь он конченая, а не брат! Зачем ты его покрываешь?
— Я не покрываю, я просто хочу выжить, — указала на прямое доказательство красовавшееся на лице. — Он способен на многое, ты просто не представляешь каким изобретательным он может быть. Как только вступил в наследство он потребовал денег за свою часть, естественно, где мне такие деньги взять? Потом сдал комнату каким-то бомжам. Мне пришлось им заплатить, чтобы они съехали. Мне не от хорошей жизни пришлось уйти из дома и снимать теперь квартиру у чёрта на куличках, и перевестись в другой филиал банка, со сниженной зарплатой.
Выпалила собственную исповедь, ощутив к её финалу предательскую резь в глазах.
— Можно вопрос? — осведомился Костя, а заметив едва заметный кивок, продолжил. — Почему ты такая упрямица когда не надо, а когда стоит проявить стойкость сдаешься? Побои, заявление, отличное подспорье зацепить брата. Я помогу сделать освидетельствование. Мы его вместе прижмём! Если бездействовать, он добьётся своего.
Разумных слов не находилось, были лишь мысли о том, как я скучала, как желала коснуться губ, вещающих мне о необходимости наказать тирана. Я тосковала и желала утонуть в его объятиях, а не затевать войну с братом, разворачивая масштабные военные действия.
— Нет.
— На нет и суда нет, — зло бросил он, вскакивая с места. — Наташа, оформи Ирину в моё отделение.
— Константин Алексеевич, пациент не хирургический, может в травму?
— В травме до утра интерны зелёные, а здесь тяжёлый случай. Жалобы, — на сей раз он обратился ко мне в официальной манере, отметая налёт близких взаимоотношений. — Головокружение, тошнота, шум в ушах? Для исключения вероятности серьёзных повреждений надо сделать рентген шейных позвонков и костей черепа, — расписывал предварительный план обследования Костя. — Понаблюдаем, анализы возьмём, будут сомнения проведём КТ(компьютерная томография).
Его действия были выверенными, несуетливыми, но со стороны выглядели отстранёнными. Костя вымыл руки, кажется уже во второй раз, если не в третий. Как-то я потерялась во времени и пространстве с приходом моего личного «Айболита», пусть и бывшего, но не менее любимого с тех пор. Скользнул пальцами в перчатки и вернулся на низкий стул передо мной.
Шумно сглотнув при виде моего расписного лица, он приступил к осмотру. В данный момент отношения скатились до уровня врач-пациент, а это всё лучше, чем ничего. Оставалось терпеть, когда он прощупывал, или раздвигал края распухших век для обследования глаза на предмет травм, когда вертел и основательно разглядывал каждый сантиметр на моей голове. Терпеть, превозмогая боль, но молить чтобы его руки не прекращали трогать меня. А продолжали касаться, даря после пережитых страданий эфемерное исцеление и даже не физическое, а душевное, затягивая трещины заботой, тонким и непрочным швом. Конечно, он лопнет, как мыльный пузырь, лишь горячие ладони отпрянут от меня, и причинят муку в сто крат сильнее той, которую я испытывала несколько часов назад, снося удары родного брата.
Внешние изъяны и увечья проще залатать, и излечить, а разбитому сердцу требуется время, но и оно не восстановит баланс, склеивая осколки слишком грубо. А в последствии эти шрамы будут ныть на погоду, на мелодраматичные фильмы, на плаксивые песни, отзываясь фантомными болями где-то глубоко в груди. Вновь и вновь крича, что я не простой человек, я — Франкенштейн, сшитый из разных частей и воспоминаний о счастливом прошлом, и не менее несчастном будущем.
— Мне нужна консультация ещё одного врача, — пробубнила себе под нос, сгорая от стыда. Я ведь понимала, что сейчас возникнут вопросы, а если не возникнут, то Костя просто сделает свои выводы, что ещё хуже.
— Какие-то ещё жалобы?
Он внезапно занервничал, вскочил со стула и ринулся ко мне, присаживаясь на корточки передо мной. Устроившись между моих коленей и поглаживая их лёгкими движениями, Костя неотрывно всматривался в мое лицо.
— Мне нужна консультация гинеколога.
— Ты беременна?
Воздух словно выбили из лёгких, я не успела ничего сказать, как он перебил:
— Хорошо что сразу сказала. Рентген в твоём положении противопоказан. Сейчас вызову Мишу, посмотрим что он скажет.
Костя подозвал сотрудницу приёмника и та очень быстро выскочила из комнаты, но при этом успев сверкнуть взглядом. Складывалось впечатление, что все в курсе наших прошлых отношений. Что им известна вся наша подноготная, мои косяки и Костины жертвы, а я так, сижу и обтекаю теперь. Но кого я виню? Я разломала все своими руками и втоптала в грязь чувства Рубежанского и пусть измены не было, пусть разрыв спровоцирован недоверием и недосказанностью, после всех перипетий сложно сходиться.
— Иди ко мне, — велел он, протянув руку, гипнотизируя своими в миг потемневшими глазами.
Трудно не подчиниться глубокому тембру Костиного голоса, и я послушно сделала неуверенные шаги, но по ощущениям перехватившего дыхания, словно шагнула в бездну. Коснувшись пальцами его ладони слегка влажной и нервно подрагивающей, я поддалась, давая себя обнять.
Рвущееся мне на встречу сердцебиение Рубежанского было готово прорвать каменные мышцы и пасть в мои ладони, а те несомненно приняли бы в дар такую ценность и оставили навсегда рядом с собой. Вопреки всему мне было уютно в его объятиях, и одновременно страшно. Страшно вновь потерять, выпустить из рук, чтобы потом скулить в углу по утраченному счастью, которое не заменить другим, никем не заменить!
— Он бил по животу?
Его ладонь обожгла кожу в районе пупка даже сквозь плотную ткань рубашки и сползла ниже, трепетно касаясь маленького секретика росшего во мне. Моё тело трепетало от прикосновений, желая сгореть дотла в этих руках. Ведь проще исчезнуть, чем забыть. Смелая слеза скатилась из-под ресниц, оголяя перед Константином мою израненную душу.
— Нет, срок маленький, — робко зашептала куда-то в грудь Костику, тыкаясь носом в измятую куртку. — Животик вырастет нескоро. Думаю, он не в курсе. Только это и спасло.
Я подняла глаза, немного отстранившись. У меня был выбор, рассказать правду и наткнуться на стену недоверия, или промолчать, закрывая секрет ото всех. Я струсила, видя что черты Костиного лица скованны злостью, хотя угадывать её первопричину, не горела желанием.
Наше уединение прервало покашливание за спиной, после чего визитер для убедительности постучал в уже открытую дверь. Константин не спеша отстранился и уставился мне через плечо.
— Заходи, Миш, — пригласил друга войти, вытирая тыльной стороной ладони проступившую испарину на лбу. — Я выйду покурить. Хорошо?
— Ох, кто тут у нас. Ирина, здравствуйте! — удивлённо вскинул бровь Михаил, на секунду даже растерявшись, увидев всю мою красоту. — Кто вас так?
— Не повезло с родственниками, — подала голос я, понимая что не отвечать на вопросы неприлично.
Я шла по коридору, словно в тумане, ноги казались ватными. В голове шумело и мешало расслышать быструю речь Михаила. Кажется, он травил анекдоты, с целью разрядить обстановку, а та шаровой молнией висела над нами. Я не боялась осмотра, лишь слегка переживала за ребёночка, а беспокойство крутилось вокруг тайны, которую после обследования наверняка раскроют. Миша скорее всего озвучит лучшему другу точный срок беременности и будучи не дураком, Костя подсчитает, и сопоставит даты. Моя недомолвка посыплется, как карточный домик.
— Снимай штаны. Ложись на кушетку. Прикинь, я никогда такого не говорил женщинам Костяна, — отшучивался он, подготавливаясь к процедуре. — Сейчас будет немного холодно, потерпи.
— Не переживай, терпеть я умею, — выдавила из себя подобие улыбки, храбрясь, но всё таки вздрогнув, когда прохладной массой на низ живота вытек гель.
Михаил начал плавно скользить датчиком и я очень быстро привыкла к лёгкому холодку медиагеля, который спустя пару минут и вовсе пропал. Датчик то замирал и тогда Миша фиксировал какие-то данные, то снова путешествовал над кружевом спущенного нижнего белья.
— Дата последней менструации?
— Девятое февраля — отвечаю на автопилоте.
— Размеры плода соответствуют сроку, никаких отклонений нет, толщина воротникового пространства в норме, пальчики все: десять на ручках, десять на ножках. Хочешь послушать сердечко? — вместо моего ответа в тишине кабинета зазвучала музыка маленького человечка, ускоряя от счастья биение собственного сердца. — А фотку хочешь? — протягивает мне салфетки, распечатывая изображение новой жизни размером с маленькую клубничку. — Заключение подождёшь или с Рубежанским передать?
— Подожду, — пробубнила себе под нос, опустив голову, чтобы спрятать виноватые глаза.
Доказывать сейчас чей это ребенок не было ни желания, ни сил. Нужен перерыв для восстановления и без того расшатанных нервов.
— Держи. Через недельку надо скрининг сделать. Договорились?
— А как насчёт рентгена? — вклинился в разговор, вошедший без стука Константин.8c847c
— Рентген делать нельзя, если цель не оправдывает средства. Понаблюдай, включи чутьё, а если что, то всегда можно заэкранить и сфоткаться. Человека растущего пожалей.
— А мать пожалеть не надо? Ты видел её? Ей череп раскрошили, у неё на лицо все признаки сотрясения, а если гематома?
— Ты на меня-то чего орёшь? Я где накосячил?
— Ир, выйди, пожалуйста!
Не удосужившись развернуться ко мне лицом, Костя зло выкрикнул через плечо, но мне и самой честно признаться, слушать их скандал не хотелось. За прикрытой дверью долго не смолкал разговор на повышенных тонах, затем в коридор выскочил Рубежанский, хватая меня под локоть.
Он проводил меня в палату, вернее мы добежали, в одноместную, просторную и по меркам нашей больницы явно дорогую. Не дав и осмотреться как следует вдруг заговорил:
— Почему ты мне ничего не сказала? Неужели, я по твоему такая скотина, что могу бросить тебя в твоём положении?
— О чём ты?
Хрипло отозвалась я, мысленно уповая на Мишин профессионализм. Если он нарушил медицинскую этику и сболтнул Костику лишнее, мне придется долго оправдываться почему я смолчала о сроке беременности. Скрывая нервный мандраж завладевший моими ногами, быстро присела на кровать.
— Даже если мы теперь не вместе, я бы не позволил никому тебя так уничтожать. Почему не позвонила мне?
— Стыдно каждый раз тебя дёргать.
И я не врала, после всего случившегося вряд ли отыскала бы в себе смелость набрать его номер телефона, даже под страхом смерти
Костя сел рядом, протянув руку, коснулся щеки, а я инстинктивно прижалась к его большой, ласковой ладони. Как же мне не хватало всего этого: горячих рук, запаха, нежности, рядом с ним даже дышалось легче.
— И что дальше? Вернёшься и будешь ждать очередной расправы?
— Нет, — негромко начала я. — Нашёлся покупатель на квартиру, цена устраивает всех. Есть одно НО, я должна буду часть денег вернуть Игорю. После официальной сделки сумма от продажи поделится пополам. Это мой откуп, цена свободы. Лучше ведь так, правда? Чем в ящик сыграть!
— Ты кое-что забыла.
— Что? — вполне искренне удивилась я, а Костя протянул чуть помятый листок бумаги.
— Расписка. Ты должна мне денег.
Я кивнула, подтверждая что не отказываюсь от данного некогда письменного обещания вернуть долг.
— Я всё верну, продам квартиру и верну.
— Не надо, у нас чёткий был уговор. Долг возвращаешь либо став богатой, либо выйдя удачно замуж. Вроде как, ни того, ни другого ты не имеешь.
Я задумчиво уставилась на Рубежанского.
— Чего тогда ты от меня хочешь? — задала, наконец, вопрос.
— Ты до сих пор не поняла? — он покосился на меня, теперь ухмыляясь. — Я хочу жениться на тебе.
Усидеть на месте когда тебе такое говорят, ну просто невозможно! Я рванулась к нему, сразу же попадая в объятия. Электрическим разрядом прошибает от близости с тем, кто долгое время был недосягаем, но плотно сидел под кожей, как вирус внедряясь глубже и глубже. И мне им не переболеть, не выработать стойкого иммунитета, я могу лишь умереть без него. Этого так не хочется, особенно, когда на горизонте маячит призрачный намёк на счастье.
— Это твой малыш, а значит и мой, — опускается на присядки, обхватывая ладонями меня за поясницу и упираясь лбом прямо в живот, который и при желании не втянуть. — Я люблю тебя, а значит и его тоже. И мне плевать, что генетически он не мой. Я буду ему хорошим отцом. Ты мне веришь?
Он поднимает на меня глаза, а в тех блестит фейерверк сотканный из любви, слёз и прощения. Я закусываю губы, а после надрывно выдыхая, захожусь в истерике.
Долгое время я кипела от боли, привыкая к жизни без Кости, как в бреду покрываясь испариной от невозможности прикоснуться к нему. В те минуты спасала лишь мысль об общем ребёнке, затягивая коркой ожог на сердце, оставленный им бездумным неверием в меня. А сейчас я готова забыть его чёрствость, дать нам шанс и снова из незнакомцев превратиться в одно целое, чтобы уместить в нас всю нерастраченную нежность и ласку, и до краёв залить тем, что мы ещё не успели сделать, но сделаем обязательно!