Глава 6. Марк

“Самая страшная битва — это битва с самим собой.”

Анатолий Иванов

Когда Эмили уснула рядом со мной, и её дыхание стало ровным, реальность обрушилась на меня с такой силой, что я захлебнулся в собственном отчаянии. Мысли вспыхивали в голове, как раскалённые угли, обжигая меня изнутри, и я не мог найти спасения от этого огня боли. Всё внутри дрожало — тело от усталости, горло от сдержанного крика, а между лопатками будто вбили что-то тяжёлое, металлическое, от чего не избавиться ни движением, ни душем.

Я лежал рядом с женщиной, которая предала меня, и не мог прикоснуться к ней. Даже смотреть не мог. Не из ненависти — оттого, что внутри поднялось нечто тёмное и липкое. Ярость охватила меня, словно волна, поглощающая остатки самообладания. Воспоминания о её измене разрывали сознание, наполняя его огнём, который не давал мне покоя. Перед глазами вставали их тела — он сзади, она с запрокинутой головой, стонет, тянется к нему. Я не знал, видел ли я это в реальности или только в голове. Но от этой картинки меня выворачивало.

Резко сел, сердце стучало в ушах. Пальцы сжались так, что ногти впились в ладони. Мне казалось, я всё ещё чувствую её кожу под своей рукой, как она дрожала, как смотрела… и это не приносило ни облегчения, ни вины. Только странное, животное знание: я переступил. И мне понравилось.

Мне стало страшно. Не за неё. За себя. За то, кем я стал. Я не мог больше быть рядом. Не мог дышать одним воздухом с ней. Потому что понимал — если останусь, всё повторится. Я уже не был уверен, кто из нас опаснее: она, разрушившая нас с Максом, или я, позволивший себе стать тем, кто любит через боль.

— Уходи, — голос сорвался слишком резко. Я даже не смотрел на неё. Ощутил, как гнев и страх захлёстывают меня с новой силой. Я не могу больше сдерживаться. — Я подам на развод.

Эмили открыла глаза. Не удивлённо. Как будто она этого ждала. Смотрела на меня, и в этом взгляде не было защиты, не было страха. Просто… пустота. Тишина между нами звенела, как провал. Я ждал, что она начнёт говорить, оправдываться, как-то цепляться. Но она молчала. И это вывело меня из равновесия ещё сильнее. Потому что когда нет сопротивления — ты остаёшься наедине с собой. А с собой мне было страшнее всего.

— Марк… — голос её был тихим, хрупким. — Пожалуйста, подумай о девочках. Это их ранит… Дай нам время подготовить их.

Сжал челюсти. Девочки, мои девочки. Их волосы на подушках. Их ладошки на моей щеке по утрам. Их голос: «Пап, ты нас никогда не бросишь?» — как нож в солнечное сплетение. Это был единственный мост, который ещё связывал нас. Не любовь, не привязанность. Дети. Это был не только мой мир, который рушился. Это был мир моих дочерей. Их будущее. Она права. Боль накатила волной, и я почувствовал, как снова теряю контроль.

— Я подумаю, — сказал я. Не ей, себе. Потому что знал: если порву всё сейчас — разрушу их мир. Не только свой.

— Мы должны сделать это правильно, — продолжил, словно хватаясь за формальность, чтобы не провалиться в эту воронку.

Эмили кивнула. Медленно встала, начала одеваться. И я не мог не смотреть. Как она натягивала юбку, как застёгивала лифчик, как поправляла волосы. Всё это я знал. Сам покупал ей эту рубашку. Я гладил её волосы по утрам. А теперь — смотрю, как она уходит.

Но перед дверью она остановилась.

— Я сказала Максу, что мы больше не будем видеться. Я выбрала семью… — она замолчала на мгновение и добавила, уже тише, — я выбрала тебя, Марк.

Эти слова прошли сквозь меня, как сквозняк. Сначала не задели. Только спустя секунду — врезались. “Я выбрала тебя”. Это не выбор — это осколки того, что когда-то было нашим. Но теперь эти осколки слишком глубоко вонзились в моё сердце, чтобы я мог выдрать их. Я замер, не веря своим ушам. Слова отозвались в душе резонансом и вместо облегчения принесли ещё больше смятения. Я чувствовал, как во мне снова что-то рушится. Она выбрала меня?

Она не должна была стоять здесь, произнося эти пустые слова. Они ничего не изменили. Я не хотел их слышать, не хотел больше никакого оправдания или попыток вернуть то, что уже не подлежало восстановлению.

Эмили вышла, и в комнате стало так тихо, что я услышал, как капает вода в раковину. Каждая капля — как отсчёт. Я остался. Один. Среди запаха её духов, следов наших тел на простынях, и собственного голоса, который больше не узнавал. В этой тишине, где не было больше места ни для примирения, ни для прощения.