Глава 1

2013 год

— Пейка, детка, принеси, пожалуйста, чистые полотенца.

Красивая женщина лет тридцати пяти улыбнулась девочке — подростку, продолжая проворно накрывать на стол. Он стоял посреди террасы, уставленный вкусностями, с минуты на минуту ожидали приезда гостей, и всеобщая суета достигала пика. Из Англии прилетал крёстный Пелагеи, Владлен Маркович, она его обожала. Лучший друг отца, веселый, добродушный, дядя Влад всегда появлялся в их доме с подарками, каждый раз с точностью угадывая, что именно хотелось любимой крестнице.

В этом году он обещал привезти для неё ролики с подсветкой, и Пея с нетерпением поглядывала в сторону ворот. Конечно, она не догадывалась, что Владлен никакой не волшебник, читающий сокровенные мысли, и что родители загодя озвучивали ему по телефону желания дочери, и потому с восторгом ждала его в гости…

Вприпрыжку добежав до дверей особняка, Пелагея юркнула в дом, и бегом ринулась на кухню. Прислугу Очировы не держали, Анна считала, что это лишь вызывало бы излишние кривотолки в адрес её мужа — мэра города. Репутацией Сергея она дорожила, пожалуй, больше, чем он сам, и в высшем кругу города их семейство очень уважали.

Схватив стопку бумажных полотенец, девчонка бросилась в холл, предвкушая встречу с крёстным. Тут-то и услышала странный шум со двора — входная дверь была приоткрыта. Отчего-то испугавшись, Пейка подкралась к выходу, и спряталась в неглубокой нише, с тревогой выглянув из укрытия. Кто были те люди, ворвавшиеся без позволения, она не поняла, но, разглядев в руках двоих автоматы, замерла на месте, в ужасе прижав кончики пальцев к губам.

Незваные гости явно прибыли не выпить с её отцом по чашке кофе. Разговор происходил хоть и не на повышенных тонах, но вот это неестественное спокойствие со стороны незнакомцев и напугало Пелагею.

— В чём дело, Ворон? — долетел до неё возглас отца, — разве так приходят к своим друзьям?!

Нервозность в его тоне заставила Пею вздрогнуть. От страха она не могла шелохнуться, и, чтобы не привлекать внимания, с силой зажала рот ладонью.

— Око за око, Серёжа. — невозмутимо произнёс кто-то, не попавший в поле зрения девочки, но обнаружить свое присутствие она не решилась. — ты, «друг», отнял у меня самое дорогое. Пришла пора платить по счетам.

Мама, беззвучно, давясь слезами, рыдала навзрыд, и переводила полный мольбы взгляд с Сергея на человека, которого Пейка не видела. В том, что сейчас случится что-то страшное, сомнений не было, и всё же неведомая сила принуждала подростка оставаться в доме.

— У нас свои счёты, Ворон. — глухо, обреченно возразил отец, сделав по направлению к гостю шаг. — не трогай Аню, она здесь ни при чём!

— Правда? — насмешливо, издеваясь, выплюнул неизвестный, и по тому, как это было сказано, Пелагея осознала, что её страхи не напрасны. — ты всерьез полагаешь, что твоя неприкосновенность, гнида, спасет тебя от меня?! Ты, мразь позорная, угробил мою жену и дочь, отделался легким испугом, швырнул, кому надо взятку, и вышел чистеньким. Чё, в натуре, думал, что я ни хрена не узнаю, и не приду за тобой?!

— Не надо… Прошу-у, не надо, Даня!!! Не на-а-адо!!! — неожиданно надрывно вскрикнул отец, и вслед за его воплем улицу взорвала автоматная очередь.

Пея зажмурилась, её затрясло, она медленно сползла по стене, и, до крови прокусив нижнюю губу, уткнулась лицом в колени. Что произошло с её родителями, было ясно, как день, но она боялась на это смотреть. Надсадно всхлипывая, размазывая по щекам и подбородку жгучие слёзы, девочка осторожно высунула голову в щель. Лихорадочно огляделась.

Сергей лежал ничком возле праздничного стола, неподвижное тело Анны виднелось с другой стороны, брызги крови алели на белоснежной скатерти, разбитая вдребезги ваза разлетелась по террасе, и помятые цветы уныло пестрели то там, то тут. Шумно и быстро дыша, почти теряя сознание от жуткой картины, Пелагея ползком добралась до крыльца, и, обхватив дрожащими руками балку перил, с трудом встала на ноги.

Один из убийц, заметив невольного свидетеля, вскинул автомат, и Пейка оцепенела, огромными, покрасневшими глазами, как загипнотизированная, глядя прямиком в черное дуло. Еще секунда, и её жизнь оборвалась бы так же, как у родных людей, но властный оклик того, кто говорил с отцом, заставил парня опустить оружие.

Тщетно пытаясь справиться с крупной дрожью, девочка посмотрела вправо. Главаря она не видела, его скрывали буйно разросшиеся кусты садовых цветов. Лишь, когда он самым последним покидал двор, успела зацепить взглядом часть его руки, и в память врезалась примечательная татуировка на запястье — единорог.

Она совершенно не имела понятия, сколько времени сидела между трупами матери и отца, тупо раскачиваясь из стороны в сторону, кто вызвал полицию, и что было потом. Первое осознанное действие Пелагея сделала уже в отделении ОВД, куда её доставили для работы с психологом. Заикаясь от икоты, она осипшим голосом попросила у усталого мужчины в форме телефон, и забилась в угол кабинета. Номер крёстного вспомнила не сразу, а едва Владлен сухо обронил «слушаю», сбивчиво, торопясь, рассказала ему о трагедии. Вот тут её настиг второй удар.

Оказалось, рейс из Англии отменили, поэтому он и не смог прилететь. Рейхерд, молча выслушав её путаные объяснения, выдержал пугающую паузу, а после холодно произнёс так, словно вогнал в сердце крестницы острый нож:

— Вот что, милая, тебе сейчас нужно взять себя в руки. Ты уже взрослая, должна понимать, что к чему. Прими соболезнования, Пелагея, но… На меня не рассчитывай. Взять тебя с собой в Лондон у меня нет возможности. Оформлять опекунство я не хочу, это ответственный хомут. Держись, девочка. Сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебя отправили в лучший интернат. Буду навещать.

И она уяснила одно — надеяться на помощь от кого-либо смысла нет. Родственники со стороны матери имелись, две сестры, но с ними Анна поссорилась давно, еще до знакомства с Сергеем, и с тех пор почти не общалась. У отца не было никого, он вырос в детском доме, а теперь та же участь ждала и Пелагею.

Даже самый близкий, любимый дядя Влад от неё цинично отказался, а его обещания были не более, чем банальным способом отделаться от назойливого чужого ребенка. Ни разу за пять лет он ей больше не позвонил и не навестил…

2018 год

Пелагея

Кутаясь в старую муфточку, я бесцельно бреду по заснеженной улочке. На вокзале обычная суета, толпы приезжающих и уезжающих, скучающие мордовороты в форме, следящие за порядком чисто формально. На видном месте предупреждение, что курить тут запрещено, мне плевать, как и всем остальным, кто дымит сигаретами, дожидаясь своего автобуса или маршрутки.

Варежек у меня нет, из принципа не люблю их надевать, помню, как в детстве мама заставляла меня напяливать рукавички из пушистой шерсти, и пальцы в них противно потели, становясь липкими. Зима лютует, декабрь доживает последние деньки, тужится поплеваться мокрым снегом, сдувает с ног пронизывающим ледяным ветром. Ненавижу холод, у меня вечно мерзнут ноги и руки, даже наша нянечка Кузя всегда охала, мол, кровообращение во мне хреновое, не греет совсем.

Подумав о Кузе, я улыбаюсь. На самом деле её зовут Кузьмина Наталья Кузьминична, прозвище прилепили ей не только из-за имени — отчества, но и потому, что она напоминает смешного домовенка из советского мультика.

Когда я попала в дом пыток, именуемый элитным интернатом, Кузя была единственной, кто искренне обо мне заботился. Она таскала мне сладости из кладовки, угощала домашними пирогами, которые зачем-то пекла целыми тазами, хотя куковала в трёшке одна-одинешенька. Наверное, ей хотелось чувствовать себя кому-то нужной, вот и волокла свои постряпушки всему персоналу, а заодно и мне…

Присев на запорошенную белым лавчонку напротив церкви, я равнодушно осматриваюсь, размышляя, ехать ли домой сейчас или еще немного пошастать по городу. Странно, конечно, что наш дом, где я жила с родителями до их смерти, остался за мной, и местные чиновники не наложили на него сальную лапу. Честно говоря, возвращаться туда, где оборвалось мое счастливое детство, страшно. Что я найду там, пустые комнаты, где каждая вещь будет кричать о трагедии, или, может, призраков прошлого, с которыми у меня нет желания вести беседы.

У меня лишь одна цель — найти палача, по указке которого расправились с моей семьей. Вырвать у него сердце, бросить в грязный снег и растоптать. Только тогда я смогу начать жить заново…

Двери храма приветливо открыты, следом за тремя женщинами на крыльце появляется батюшка. В длинной черной рясе он выглядит нелепо, долговязый, нескладный, и очень молодой для церковного служителя. У него ухоженная рыжая борода и добрые, голубые глаза. Заметив меня, одиноко сидящую под кружащимися снежинками, он идет сюда, и я плотнее укутываюсь в куртку. Тепла от этого куска дряхлого поролона ноль, спасибо, хоть воротник высокий, лицо можно спрятать.

Выслушивать отповедь попа не стану, пусть поучает других заблудших душ. Вскакиваю с лавки, озябшими пальцами подхватываю спикировавшие в слякотную кашу ключи, и это промедление стоит мне возможности смыться. Красавчик батюшка, сложив крест — накрест руки на животе, собирается что-то сказать, я его опережаю, сердито бурчу:

— Не пойду! Не нужны мне Ваши молитвы, святой отец. Идите с миром.

Не уходит, сверлит взглядом, словно я музейный экспонат или бюст Венеры. Пытаюсь ускользнуть мимо него, делает шаг в ту же сторону, и укоризненно произносит:

— Обратись к Богу, дитя, он всегда открыт для всех, кто просит помощи или совета. Идем, согреешься, чаем угощу, плюшками. Чего на морозе стынуть.

Ну, так и есть, завел свою галиматью. Зло усмехнувшись, роюсь в кармане, выуживаю обросший клочками катышек кусок недоеденного пирожка, и, поборов отвращение, принимаюсь с напускным аппетитом жевать.

— Спасибо, я уже пообедала. — мычу невнятно, едва не давясь. — а чай я не люблю, вот чего покрепче бы…

Моя наглость его не смущает, уголки губ из-под бороды ползут кверху.

— Покрепче могу предложить только кровь Христову. Вино красное для причастия.

Вот ведь настырный поп, привязался! С досадой отшвырнув мерзкое угощение, завалявшееся в кармане больше недели, на землю, и снова оглядываюсь. Нужная мне маршрутка уже близко, чуть сноровки и избавлюсь от батюшки, но ноги сами несут меня вслед за ним. Идем молча, мне вообще в лом разговаривать, зуб на зуб не попадает. Ладно, хоть оттаю и брюхо набью по-человечески, а уж с поповскими присказками как-нибудь справлюсь.

— Отцом Сергием меня зовут. — тем же приятным баском говорит он, и я догоняю его, заглядываю в лицо.

— Моего отца тоже Сергеем звали. — проглотив ком, стуча зубами, признаюсь я.

Он кивает, но никак не комментирует мое высказывание. Вдруг замирает на месте, я налетаю на него от неожиданности, и настороженно смотрю туда же, куда уставился поп. Ворота вокруг храма красивые, резные, сквозь рисунок прутьев виден весь внутренний двор. Внимание Сергия, видимо, привлекают те типы, что вылезают из огромного аспидно-черного джипа. Мне становится не по себе, и ежу ж понятно, что это бандиты.

Поп озадаченно потирает бороду, ему явно не хочется вести меня в церковь при таких гостях. Открываю рот, чтобы попрощаться, внезапно «вспомнив», что мне нужно по важному делу, но его ладонь ложится на моё плечо.

— Не бойся. Это свои. — миролюбиво говорит Сергий, и я чувствую, как у меня округляются глаза.

Спрашивать, с чего вдруг мафия стала «своими» для служителя Бога, я не решаюсь. Он пропускает меня в ухоженный двор, мальчишка — послушник косо смотрит нам вслед. Батюшка провожает на задки, там выстроены небольшие кельи, наверное, жилые помещения для бездомных и самих церковных. Окликает какую-то старушку, ласково просит угостить меня чаем и улыбается мне:

— Причастие будет вечером. Придёшь или останешься ждать?

С какого перепугу он решил, что я собираюсь участвовать в их ритуалах? Хмыкнув в ответ, неопределенно пожимаю плечами. Назвать себя верующей я не могу, ко всей этой галиматье отношусь равнодушно. Если бы Бог действительно существовал, разве допустил бы он, чтобы моя жизнь превратилась в непроходимый кошмар.

— Приходи, мы всем рады. — настаивает Сергий, блестя голубыми глазами. — вера помогает людям даже в безвыходности, очищает сердца, подает надежду.

— Ладно, приду. — соглашаюсь, лишь бы он отстал, и он кивает на смиренно дожидавшуюся меня старуху. — это матушка Нина. Тебя-то как звать — величать?

Его манера разговаривать немного смешит, но я чинно сохраняю невозмутимость.

— Пелагей записали. — от него, видимо, не укрывается, как я слегка морщу нос, и он добродушно улыбается.

— Хорошее имя, православное. — ободряет, быстро оглянувшись на троих бандитов, стоявших у парадного входа. — небось, всем показываешь, что смелая, а на деле скрытная и ранимая.

Молчу, хоть он и угадал. Тоже мне, психолог в рясе… Невольно тоже гляжу на тех типов, по коже отчего-то бежит морозец. Не от холода точно. Ловлю на себе долгий взгляд того, что выше всех, на нём дорогое пальто, он курит, наплевав на то, что стоит рядом с церковью. Странно, на пальцах нет массивных перстней, какие непременно должны носить мафиози, и вообще, красивый он, уверен в себе, сразу видно — главарь.

— Пойдём, милая, чего мерзнуть. — уводит меня к кельям Нина, и я поспешно семеню за ней, чтобы исчезнуть, не ощущать дискомфорта, возникшего при зрительном контакте с тем мужиком.

Ну, и что так разглядывал, будто я ему миллион баксов задолжала! Память блокирует какую-то мысль, не дает додумать, но ощущение страха вгрызется в сердце клещами.