Глава 2

Данила

Серёга хмуро молчит, хрен поймёшь, слышал ли вообще, о чем я ему говорил. Потягивает своё пойло, именуемое чаем, по мне, так это иначе, чем мочой, не назвать. Спиртное он не употребляет уж лет десять, с тех пор, как подался в веру, но для особых случаев у него припасен приличный коньяк. Такой особый случай, конечно, это мои редкие визиты, мои вкусы он знает давно.

— То, что ты считаешь глупостью или блажью, Даня, для меня — смысл жизни. — наконец, подает голос, грустно улыбаясь мне. — ты забыл, как меня, полуживого, вносили домой волоком, как плакала наша мать, как отец отрекся от сына — наркомана. Оно и понятно, мал ты тогда был. Для тебя я, возможно, был кем-то вроде идола, примера для подражания. — Серёга вздыхает, большим глотком опустошает стакан, и вертит его в руках. — неправильно я жил, Даня. Сеял вокруг себя разврат, родителей в могилу чуть не свёл.

— Я никогда дурью не увлекался. Чё у меня, своих мозгов нет. — возражаю, скорей для того, чтобы опровергнуть его доводы, не согласиться.

Так уж у нас повелось — Серый всегда любил поучать меня, сопляка, пока наркоту не начал принимать. В одном он прав — лет до пятнадцати своих я хотел быть на него похожим, восхищался им, бравировал перед дворовыми пацанами, типа, вон какой у меня старший братан. А потом Серёгу переклинило, связался с гопниками, мокруху на него повесили, за решетку загремел бы верняк, если бы батя адвоката не нанял самого дорогого. Короче, потрепала брата жизнь, был момент, когда мы его почти похоронили, ан нет, выкарабкался из дерьма, реабилитацию прошел от и до, и отчебучил такое, что у всей родни волосы дыбом встали. Церковную академию закончил, сначала дьяконом служил, а теперь вот настоятелем храма стал.

Серёга встает, и мерит шагами комнату. Любовно поглаживает алтарь, поправляет свечи, и, заложив руки за спину, медленно идет по кругу. Длинная ряса делает его еще худощавее, он и без неё-то нескладный и тощий, и бороду отрастил, всё, как полагается служителю церкви.

— Ты не думай, что я не рад твоему приезду, Данила. — мягко произносит, поймав мой выжидающий взгляд. — я тебя не осуждаю, не нам судить себе подобных. У каждого бывают проступки, важно, вовремя опомниться, не опуститься на самое дно. Бог всех прощает, ежели раскаяние из глубины души идет.

— Слушай, я не за тем намотал десятки километров, чтобы ты мне свои библейские сказки втирал. — с раздражением перебиваю я, — короче, у меня времени мало. Мать болеет, поедешь со мной навестить её? В больнице она, лекарствами её пичкают, отец от неё ни на шаг. Про тебя часто говорить стала. — помолчав, и призвав всю силу воли, тихо добавляю, глядя ему в глаза, — плохи дела, Серёга.

Он замирает, по лицу разливается бледность. Вижу, как судорожно сжимает пальцы в кулак, и дрогнувшим голосом спрашивает:

— Она… Говорила обо мне?

Киваю в ответ. Поднимаюсь с лавки, мимолетно смотрю на иконы, испытывая дикое желание смыться отсюда. Сроду не чувствовал себя неуютно, но в церкви мне реально не по себе. Грехов до хрена на душе.

— Оставь мне координаты больницы. — просит Серёга, и суетливо вытаскивает свой простенький телефон.

Я диктую ему адрес, после чего мы, обнявшись на прощанье, расходимся. Выйдя во двор, бросаю ключи от тачки Лысому, сам сейчас садиться за руль не хочу. Мысли одолевают странные, мне несвойственные. Оглядываюсь на выкрашенный в синий цвет храм, и замечаю ту девчонку, которую брательник привёл. Какая-то сила заставляет догнать её, пацаны удивленно переглядываются. Блондинка идет вдоль резных ворот, о чем-то задумавшись, ничего такая, симпатичная, правда, с виду мелкая совсем.

Пелагея

Я иду по улице, рассеянно глядя под ноги, и пинаю носком ботинка мелкие камушки. Снег уже не сыплет, солнце слепит глаза, но не греет. Впрочем, мне и не холодно, капюшон накинула чисто по привычке. То ли чай так подействовал, то ли это послевкусие от посещения церкви, но в голове ясно, а настроение странное, умиротворенное. Любопытная эта бабушка Нина, говорила спокойно, тихонечко, чем-то на мою бабушку похожа. Моя давно умерла, маленькой я тогда была, а запомнила, как перед сном она мне сказки читала, я спящей притворялась, чтобы подсмотреть, будет ли бабуля за дверью прислушиваться. Ни за какие проказы меня не ругала, водила в зоопарк и учила всегда быть правдивой…

Погруженная в воспоминания, я вздрагиваю, когда кто-то хватает за руку. Резко оборачиваюсь, готовясь дать отпор уличному хулигану или послать по известному адресу дядьку — полицейского, и вижу того мужика — знакомого батюшки. Наверное, глаза у меня лезут на лоб, реально не понимаю, чего ему надо, а он, выразительно оглядев меня, жалкую, в старой куртёхе, неожиданно вырывает из пальцев недокуренную сигарету. Бросает в слякоть и демонстративно затаптывает дорогим ботинком.

Ну вот, еще один праведник отыскался… Я зло усмехаюсь, поправив слетающий на ветру капюшон.

— Блин, ты ни чё не попутал, а? — нарочно прибавляю тону развязности, сердито возмущаюсь, кивнув на раздавленный окурок. — между прочим, я уже взрослая, где хочу, там и курю.

— Слышь, взрослая, — передразнивает он, нагло меня рассматривая. — ты хоть в курсе, почему красивым девушкам нельзя курить?

Это он меня красивой называет? Я фыркаю. Шутка не очень удачная. Небось, сейчас начнет перечислять последствия зависимости от никотина. Всю эту лабуду мне не один год втирали воспитатели и суровый жирный мент из нашего участка. Шаркая носком ботинка по чавкающему снегу, пожимаю плечами.

— Уроды тогда родятся, ага? — спрашиваю невинно, потупив взгляд, и едва сдерживая усмешку.

Детей я рожать вообще не собираюсь. Ни в двадцать лет, ни в тридцать. Не потому, что поддерживаю это новомодное направление чайлдфри, просто не хочу, чтобы моя дочь или сын росли в той же грязи, куда запихнули меня после смерти родителей. А то, что срок моей жизни ограничен, и до пенсии я точно не дотяну, знаю сама. Такие, как я, долго не живут, нас либо толкает в гроб образ существования, либо валят бандиты. Многого за пять лет в доме кошмаров повидала, и, как девчат увозили насиловать, как избивали за то, что с кухни конфеты воровали, чтоб с голоду не пухнуть, и еще кое-что похуже.

— Ага. — снова дразнит красавчик, сделав шаг туда же, куда и я. — а еще красивым девушкам нельзя курить, потому что мужчинам это не нравится.

— Тебе-то что за забота? — тихо огрызаюсь, пытаясь понять, отчего бешено колотится сердце. — ты меня целовать, что ли, собрался…

Что с ним не так? Бандитов я встречала, за годы в интернате даже научилась дерзко держаться с ними, прятать страх поглубже, а при необходимости и острые зубки скалить и коготки выпускать. Но внутри что-то болезненно сжимается, стоит поймать сканирующий взгляд этого типа, и ощущение это незнакомое, аж по коже мурашки бегут.

— Серёгу давно знаешь? — игнорирует он мой вопрос, мотнув головой на церковь. — чё-т я тебя там раньше не видел.

— Плохо смотрел. — отрезаю я, обходя его, и спешу к остановке, надеясь успеть запрыгнуть в разъехавшиеся двери троллейбуса.

Этот настырный опережает меня, поворачивается ко мне лицом и идет вперед спиной.

— У меня фотографическая память отличная. Я бы тебя запомнил.

Останавливаюсь, и враждебно пялюсь на него. Он высокий, достаю ему макушкой только до подбородка, и это напрягает. Не люблю задирать голову, когда с кем-то разговариваю.

— Слушай, чего привязался? Это у тебя развлечение, что ли, доставать на улице незнакомых девушек?!

— Так это можно исправить. — он снимает перчатку, и протягивает мне ладонь. — сама ж сказала, что взрослая. Давай знакомиться. Я Данила.

— Я на улице не знакомлюсь. — выделив интонациями третье слово, возражаю, отвернувшись от него.

— Это тоже поправимо. — не успеваю опомниться, как он взмахивает рукой, рядом тормозит черный джип, и этот негодяй заталкивает меня на заднее сиденье.

Краем зрения цепляю еще двоих типов, один ухмыляется, сидя за рулем, второй, здоровяк в теплой кожанке, косится в мою сторону, и я цепенею. Еще не хватало сейчас стать жертвой группового изнасилования! У них же, сто процентов, и оружие есть. Пипец, вот это меня угораздило…

Данила

— Данька, у тя чё, от Божьего дома крышу так снесло? Или братец волшебными грибами накормил? — насмешливо спрашивает Лысый, переглянувшись с давящимся смехом Лёхой, сидевшим на заднем сиденье.

— Да не, Саня, при чём тут грибочки, Серёга ж не сектант. — весело поддерживает хохму Алекс, пихнув меня в бок, и замечает, что их шутка пришлась не ко двору. — братан, не смотри волком, мы ж так, поржать чисто. Без напрягов давай, лады?

Знают же, придурки, что я не переношу никаких намеков на прошлое своего брата. Могу и в рыло двинуть за такое. Лёха, конечно, балбес, да и Саня не со зла ляпнул про грибы, был такой эпизод в биографии Серёги — с дружками однажды в секту попал, там нажрался каких-то то ли поганок, то ли мухоморов, короче, галлюциногенными грибами его угостили. Повело охеренно, рассказывал потом, что видения ловил стремные. То деревья живые были, из-под коры кровью плакали, то русалка с озера манила искупаться, а как в воду залез, глотнул болотной ряски, еле ноги унёс от кикиморы…

— Захлопнитесь. Погнали, девушку вот подбросим до хаты. — невозмутимо велю обоим приятелям, и поворачиваюсь к блондиночке.

Сидит, вжавшись в спинку сиденья, глазищи огромные, смотрит, будто щас накинется, как дикая кошечка. Не хотел ведь её пугать, реально знакомиться потянуло, пацаны всё подпортили. Не поняла шутку, когда про уличное знакомство сказала, я ж просто отогреть её хочу, заледенела совсем.

— Не надо меня никуда подвозить. — дрожащим звонким голоском шипит она, — остановите машину! Или буду в окно стучать и орать!

— Уймись. Мы не обижаем красивых девушек. — с усмешкой говорю, легонько водя кончиками пальцев по её пушистым волосам, почти невзначай сдвигая вязаную шапочку.

Обалденные волосы, шелковые, натурального золотистого цвета. Шапка на её голове уродливая, застиранная, куртку тоже давно пора на помойку. Никак не пойму, беспризорница красотка, или сбежала из детдома. Ей с виду лет шестнадцать, этой куколке. Дистанцию надо держать, проблем из-за малолетки мне на хрен не надо. Под курткой не понять, какая у неё фигурка, а мой взгляд, как назло, притягивают её ножки.

Чёрт, просто выяснить, мелкая или нет…

— А некрасивых, значит, обижаете? — сердится она, сбросив мою руку с коленки. — не трогай меня! Живо, остановили машину, иначе я…

— Чё ты с ней возишься, Даня? Пусть валит. Ей наша компания не по статусу, благородства мало. — теряя всякий интерес к происходящему, Лёха втыкает в уши наушники, и, врубив плеер на мобильном, откидывает голову на спинку.

— Не обижаем. — примирительно улыбаюсь я девчонке, накрутив локон на палец, и слегка тяну на себя, принуждая её придвинуться ближе. — да не бойся, милашка. Живёшь где? Слово даю, ничего лишнего, доставим до дома и разбежимся. Зовут тебя как?

Отворачивается к окну, скрестив руки на груди. А я, как сопливый пацан, нагло любуюсь её строгим профилем, чуть курносым веснушчатым носом, плотно сжатыми крохотными губками. Женька когда-то такой же недотрогой была, долго я к ней клинья подбивал. Гордая ходила, в мою сторону даже не смотрела. Чувствую, как жжет в груди при воспоминаниях о покойной жене, настроение затухает, и я резко убираю ладонь от волос Белоснежки.

Женьку любил до безумия. На руках носил, не мог на неё надышаться. Ревновал к каждому мужику, скандалили из-за этого постоянно. В тот вечер, когда они с Маринкой погибли, поссорились мы в очередной раз, она психанула, дочку сгробастала и умчалась к родителям. А я напился вдрызг, утром только узнал, что какой-то мудак их сбил, протащил Женькину «феррари» по трассе своим монстром внедорожником, и свалил с места ДТП. Это потом я уже вычислил, что виновником смерти моих девчонок был никто иной, а Очиров, вице-мэр нашей дыры…

Неожиданно в пах упирается что-то острое, я удивленно кошу взгляд вниз, и вижу кулак блондиночки с зажатой в нём выцветшей пикой — цветком Вроде на шапке у неё это украшение болталось. Проворная малышка, сообразила. Восхищенно присвистываю.

— Скажи своему дружку, чтобы затормозил! — приказывает срывающимся голоском девчонка. — я не шучу. Проткну на фиг! Она острая!

Пелагея

Честно, поджилки трясутся, но я сохраняю спокойствие. Ситуация идиотская, вроде насиловать меня никто не собирается, эти засранцы только насмехаются, лапы не распускают, а всё равно страшно. Не бывает хороших бандитов, все они поголовно мрази. Пальцы так впиваются в самодельную заточку, что становится больно. Это мой шанс, пусть не думают, что не смогу привести угрозу в исполнение.

— Слышь, Лысый, притормози. Пошутили и будет. — приказывает, наконец оставив в покое мою коленку, красавчик, и смотрит в окно.

Перемена в его настроении неожиданная, мне плевать, чего он вдруг разозлился. Сильнее вдавив осколок металлического цветка ему в пах, я напряженно жду. Джип, взвизгнув колесами, останавливается у обочины, с водительского места оборачивается Лысый. Боже, ну и кличка… Почему его так называют, вон у него какая шевелюра.

Данила перегибается через меня, и распахивает дверцу. С трудом верится, что испугался тощей девчонки с моими нелепыми угрозами. Ну и ладно, главное, что удается вырваться без потерь. Девственность для меня не самое важное, я ею особо не дорожу, но и отдать её кому-то из таких типов не лучший вариант. Захочу, пересплю с кем-нибудь из знакомых парней, которые мне хотя бы нравятся, а вот трахаться с незнакомым мужиком удовольствие сомнительное.

Не тратя время, выныриваю из машины, больно стукнувшись бедром, и опрометью несусь к магазинам на противоположной стороне улицы. Приключение, на моё счастье, закончилось ничем, хорошо, хоть сообразила, как действовать. Отдышавшись, быстро иду к остановке, поскальзываясь на наледи, шарю по карманам. Блин, куда я ключи от дома подевала?

Прямо на дорогу вываливаю крошки от пирожков, грязный носовой платок, мелочь. Собирать этот металлолом не хочется, там денег от силы рублей десять — по выходным Кузя тайком совала нам горсть пятериков на сладости, вчера мы с ребятами скинулись накопленным и отпраздновали мою свободу, так что от «богатства» в четыреста рублей остались жалкие крохи.

Тут-то меня словно обухом по голове — ключей нет…