ЭПИЛОГ

Эпилог

— Пулька! Ко мне!

Вертлявая дворняга носится по двору, игриво лает и не торопится на призыв хозяйки. День солнечный, стайка голубей облюбовала забор, и Пелагея кидает им крошки хлеба. Сегодня они с дядей Мотей стряпают пирожки, и Матвей снисходительно наблюдает за нею, помешивая в большом тазу тесто.

— Вот несносная собака! — сердится девушка, увидев, как Пулька опрокидывает ведро с водой.

Будто почувствовав вину, животное понуро опускает голову, и, крадучись, идет к Пелагее. И вдруг, подорвавшись с крыльца, несётся к воротам, заливаясь звонким лаем.

— Гости, что ли, у нас? — хмурится дед, выглянув в распахнутое окно.

Отцу Сергию Пелагея всегда рада. Хоть и не верит в Бога, а прикипела к попу, уважает его. Сильный он духом, стойкий, и в неё веру в лучшее вселил. Торопливо разбросав остатки мякишей по ограде, она осторожно направляется к калитке, но, при виде черного джипа замирает на месте.

А сердце-то, сердце…! Пускается в бешеный пляс, давит грудь, и дышать трудно. И испуг вдруг настигает, а чего боится, сама толком не понимает. Хватается за забор, приложив руку к заметно округлившемуся животу, и медленно отпирает крючок.

У Данилы безумный взгляд. Мечется по девушке, поедает её глазами, и этот перекрестный, зрительный огонь сводит с ума. Пелагея машинально подносит пальцы к волосам, трогает косу. Здесь, в деревне, она так и ходит — в простеньких шортиках, в свободной рубашке в клетку, да в тапках. Перед кем красоваться?

Дар речи возвращается не сразу. И жадно так, глаза в глаза, а мысли, что ураган. Какой красивый, хоть и похудел немного, соскучилась-то жутко. Чего ж стоит, обнял бы, что-нибудь бы сказал. Данила протягивает руку, чуть касается её живота.

— Мой?

Всего-то одно слово, а сколько эмоций на лице — от удивления до мелькнувшей радости. Пейка кивает, с силой закусив губу, сторонится, впуская гостя. Он делает к ней шаг, а потом…

Всё смешалось. Объятия, поцелуи, невнятное бормотанье, и вроде, на одном языке, а ни чёрта не разобрать. Вцепившись в него, она смеётся и плачет, и умирает, вдыхая запах желанного мужчины. Матвей, почесав седой затылок, уходит в дом, оставив влюбленных наедине.

— Девочка или мальчик? — улыбаясь, спрашивает Ворон, и Пелагея, утирая слезы, пожимает плечами.

— Какая разница, всё равно ведь наш. Твой и мой ребенок.

— И ты моя. — шепчет он, прижимаясь губами к неистово пульсирующей жилке у неё на виске.

— Твоя… — эхом отзывается девушка.

Много позже она расскажет ему обо всех своих сомнениях и терзаниях, а он признается, как боялся, что потерял её навсегда. Как ненавидел весь белый свет, не зная, где она, что с ней. Это всё будет после, а сейчас…

— Я люблю тебя. Ч-чёрт, как же я люблю тебя. — как мантру, повторяет Ворон, целуя лицо любимой.

А во дворе сизые голуби доклевывают хлеб…

Конец