Глава 28

Пелагея

Выскочив на улицу, жадно вдыхаю морозный воздух. Пусть обжигает легкие, значит, я еще жива, и что-то чувствую. Запинаясь, увязая в сугробах, бреду на краю дороги, не сразу сообразив, что оттягивает руку. Поднимаю на уровне глаз, заледеневшие пальцы крепче сжимают рукоятку пистолета. Ствол хищно поблескивает в тусклом свете фонарей, я останавливаюсь, затравленно оглядываясь.

Особняк освещен сполохами полицейских мигалок, всё еще слышны крики. Откуда взялись эти гады, кто брякнул ментам? Может быть, за Владленом давно наблюдали? По большому счету, мне плевать. Колит только одна мысль — там Данила. Что с ним теперь будет? Почему пеня это должно волновать?!

Я бы не смогла его убить. Кого угодно, но не его.

Яростно смахивая жгучие слезы, прибавляю шаг, пряча оружие под футболку. Пробирает лютый холод, на мне ни куртки, ни сапог, ноги стынут в носках. Стуча зубами, плетусь к парковке, в надежде уговорить какого-нибудь таксиста добросить до вокзала, но эти уроды не хотят даже слушать. Небось, за бродяжку принимают.

Ну, и фиг с вами со всеми. Вот она, людская доброта, расхваливаемая попом. Сколько иду и куда, я не знаю, просто смотрю вниз, растирая руками плечи. Если замерзну где-нибудь в сугробе, никто и всплакнет обо мне. Ну, разве что батюшка помолится за упокой грешной душонки, да бабушка Нина вспомнит добрым словом.

— Эй, ты! Потеряла телефон, растеряша! — окликает меня парень, догоняя, и мы удивленно встречаемся глазами. — Пейка, ты чего тут? Раздетая совсем?!

Ванька… Послушник, которого цыгане украли в детстве. Поспешно снимает теплый тулуп, укутывает меня, и тащит к приветливым огням храма. Я не могу даже слово вымолвить, трясусь вся, вяло сопротивляюсь, не желая входить внутрь святого дома. Заволакивает во флигель, громко зовет матушку, Нина, всплеснув руками, подхватывает меня, и ведёт к печи.

Хорошо-то как, тепло… В сон клонит жутко, покалывает кончики пальцев на ногах. Значит, не судьба мне пока сдыхать, и на том спасибо.

— Одеяло тащи, живо! Да не одно, три. — командует бабушка, укладывая меня в постель. — Господи, помилуй, да как же тебя угораздило-то, девонька?! Руки… Руки ледяные. — энергично растирает ладошками мозолистыми, Ванька несётся куда-то, возвращается быстро, накрывает меня мягкими пледами.

— А, ну, пей. — велит матушка, суя в рот горькую настойку. — пей, говорю, согреешься.

Я послушно глотаю гадкий напиток, давлюсь, но она упрямо заставляет осушить стакан.

— Ого! Где спёрла? — восклицает, присвистнув, Иван, взвешивая на ладони пистолет. — он чё, настоящий?

— Не тронь. — слабым голос хриплю я, пытаясь отобрать оружие. — отдай, не смей его трогать. Это тебе не пукалка с пластмассовыми пульками.

— Сам вижу, не дурак. — важно возражает мальчишка, и, поймав грозный взгляд Нины, понуро протягивает ей «тт».

— Спи, деточка. Спи. Утро, оно всегда вечера мудренее. — ласково приговаривая, Нина гладит меня по голове, и я проваливаюсь в черную дыру без мыслей и чувств.

***

Хмурые складки между бровей у Сергия разглаживаются, и я улыбаюсь ему. В общем-то, пожитков у меня нет, собирать-то нечего. Только вещи, которые купила матушка, но они вмещаются в небольшую спортивную сумку. Конечно, Сергей доволен моим решением, еще бы, даже одна спасенная душа что-то да стоит в списке его добрых дел. Ладно, я не против, чтобы ему на том свете зачли это в качестве бонуса.

— Не перепутай автобусы. — наставляет меня в путь поп, расхаживая по келье, по привычке заложив руки за спину. — сядешь на тридцать восьмой, на первой станции переберешься в…

— Да помню я, не тупая. — снисходительно смотрю на него, застегивая молнию. — в сороковой. Спасибо Вам за всё, отец Сергий. Вы мне очень помогли.

Он кивает, в его глазах легкое сожаление. Поддавшись порыву, я подбегаю к нему, и обнимаю за шею. Не принято так с батюшками, знаю, но ведь это особый случай. Не чужие мы с Сергеем. Жжет под веками, я поспешно отстраняюсь, и отворачиваюсь, чтобы он не заметил выступивших слез.

— Всё, пойду. — закидываю лямку сумки на плечо, натягиваю капюшон. — Вы в гости хоть приезжайте. Вам там рады будут, это же Ваш друг.

— Обязательно приеду, Пелагея. — заверяет он, и, поколебавшись, всё же спрашивает, провожая меня до двери, — не виделась с Данилой?

Я застываю на пороге, с силой вцепившись пальцами в косяк. Вот зачем… Зачем он об этом заговорил?! За минувшие две недели я собирала себя по кусочкам, училась жить заново, каких трудов мне стоило отказаться от навязчивой идеи мести, и что, всё по новой? Нет, Ворона я с той злосчастной ночи больше не встречала. От Сергея узнала, что погиб Владлен — Роман, менты его пасли, а Леший грохнул. Лёха теперь в тюряге, а Даня вроде как уезжал куда-то.

С тем человеком, который рассказал правду о событиях пятилетней давности, я тоже поговорила. Серёжа помог. В душе пустота, и копаться там не хочется. Моя мать убила женщину и маленькую девочку, а папа пытался скрыть преступление. Деньги в этом чёртовом мире решают всё. Проклятые бумажки, из-за них столько горя и зла…

Какая-то часть меня понимает, что Ворон поступил, пусть не по законам людей, но справедливо. Око за око. У него отняли семью, да у любого бы нормального мужика крышу снесло. Конечно, терзает и ревность, от того еще горше. Люблю я его, ну, что, что мне с этим делать?!

Может быть, в деревне, подальше от городской грязи, я смогу снова стать прежней. Беззаботной, веселой девочкой…

— До свидания, отец Сергий. — машу ему на прощанье, не отвечая на вопрос, и торопливо иду по двору, прощаясь с Иваном.

— Ты это… — догоняет, шагает со мной рядом, — звони, если чё. Навестить приезжай. В деревне ж скучно, от тоски там помрешь.40393c

— Что б ты понимал в том, дурачок! — пихаю его в бок, и звонко целую в щеку.

Стоит, красный, как помидор, мне смешно. А ведь ничего парнишка вырастет, симпатичный. Неужели всю жизнь так и будет в рясе ходить? Странная штука — жизнь. Ванька воровато озирается, и сует мне в руки сверток. Быстро чмокает в нос, и исчезает, шустрый, блин. Боится выволочки от попа, работы невпроворот, готовятся же к Крещению.

Отматываю край тряпки, и обомлеваю. Пистолет, тот самый, который я у Ворона стащила. Щемит сердце.

Автобус, наконец, подкатывает, я оглядываюсь на церковь. На куполах играет солнце, ухоженная она вся, красивая. Сжимает грудь, что-то в последнее время я часто стала хныкать. Залезаю на заднее сиденье, плюхаюсь возле толстой тётки с огромным баулом, небось, гостинцы внукам везёт. Она неожиданно угощает меня пирожком, и я искренне благодарю.

Вкуснотище, с капустой, обожаю такие.

Данила

— Ты скверно выглядишь.

— Ты меня очень удивил. — с усмешкой говорю, взглянув на Серёгу.

Подхожу к зеркальной дверце шкафа — купе, из отражения на меня смотрит осунувшаяся морда с густой щетиной. Глаза запавшие, синюшные круги под ними. Красавчик, да. А как еще, мать вашу, может выглядеть мудак, который вот уже полгода плевать хотел на всё, кроме алкоголя. Пора завязывать с пойлом, плохо кончу. Хотя, по большому счёту, кому до меня дело-то, бля. Разве что Серому.

Неодобрительно глядя на батарею пустых бутылок и банок из-под пива, он садится в кресло, сложив пальцы в замок. Теперь мы похожи внешне, оба бородатые, худющие, только на нем ряса, а на мне спортивный костюм.

В горле сухо, дерябнуть бы стопарик коньяка, да в баре пусто. Отец на днях приезжал, орал чего-то, типа, спиртное губит и всё в таком духе. Ага, а то я не знаю.

— Весточку тебе передали с зоны. — неожиданно ошарашивает брат, и я вскидываю голову. — От Бармалея. Откинулся он вчера, тебя искал. На меня вышел по старым каналам, вот, на.

Странно слышать, как Серёга, весь такой правильный, на блатном жаргоне вдруг базарить стал опять. Не вяжется это с образом благочестивого попа. Он протягивает мне смятый клочок бумаги, там коряво нацарапано:

«За Лешего будь спок. Примем, как родного с этапа».

Горько усмехаюсь. Лёха, ска, загремел надолго, мокруху шьют, и старые грешки щас припомнят, как не хуй делать. Адвоката я ему подогнал матерого, обещает срок скостить. Прячу ксиву в карман, и тянусь за пачкой сигарет. И тут пусто. Откидываюсь на спинку дивана, башка трещит по швам, как захеренный гаражный бокс.

— В деревне она. В Макарихе. У друга моего живёт, хороший он человек, афганец бывший. Хозяйство держит, не бедствует твоя Пелагея. — внезапно тихо произносит брательник, и серьезно так глядит на меня, как папашка на непутевого отпрыска. — если действительно любишь, поезжай, адрес я дам.

Меня будто прошивает разрядом тока. Пелагея… Бля, да минувшие месяцы я не жил, а существовал без неё. Что-то машинально делал, жрал, спал, напряги решал, а мыслями только с ней. С девочкой моей. Искал её, весь город перевернуть был готов, и бесился, что ни следа не было. Как мираж исчезла, а потом мне уже в запойной горячке казаться стало, что придумал я её.

Рука нетвердо берет еще один клочок, где Серёга каллиграфическим почерком написал заветные ориентиры. Перед глазами плывёт, спазмом давит нутро. Иду, пошатываясь с похмелюги, к шкафу, достаю блок сигарет. Огонек зажигалки прыгает, выдавая напряжение, и Серый тоже встает.

— Не обижай её, Данила. Потрепало девочку, пусть хоть сейчас счастливой будет.

— Не простила она меня. — глухо хриплю, чувствуя себя паршивее, чем с утра, с бодуна.

— Простила. — гнет своё брат, хлопая меня по плечу. — в порядок себя приведи, прекращай пить. Жизнь коротка, Даня. Потеряешь Пелагею, дураком будешь. Ждёт она тебя.

Утешать вздумал, что ли? Это что-то новенькое. Раньше Серёга не был таким сердобольным в отношении меня. Прощаемся на этой ноте, я остаюсь один. Сижу, тупо уставившись больными глазами в никуда, а в душе холод щиплет. С отвращением поддев бутылки, плетусь в ванную, сбрасываю шмотки, и под ледяной душ.

Немного легчает, в гостиной надрывается мобильник. Накидываю боксерский халат, мимоходом смотрю в зеркало над полками. Еще чуток усилий, и морда уже вполне приличная, без щетины. Труба не затыкается, на дисплее номер одного из охраны в Лёхином кабаке. Пошли вы все на хрен. Вырубив телефон, засовываю в задний карман джинсов, быстро их натягиваю, следом футболку.

Сгребаю в мусорный мешок весь срач, выношу во двор. Ключи от тачки находятся в кожанке, плюхаюсь за руль, и обхватываю его руками. Чё, Даня, страшно? Страшно, блять, впервые в жизни страшно. Не разборок боюсь, не шальной пули в спину. Вихрь мыслей кружит голову, пока тачка мчится по Волоколамскому шоссе.

Как встретит? Что я ей скажу? Простила или нет? От этих вопросов мутится рассудок, я стискиваю зубы, и прибавляю скорости, ощущая, как летний ветер швыряет в открытое окно мелкие камушки гравия…